Очень больно потерять единственного друга. Но если судьба захотела растоптать, она не сделает скидку на возраст, не примет во внимание, насколько человек любим — она вырвет его из вашего сердца, оставив вас корчиться от боли. Она перешагнет через вас, ухмыльнется и брезгливо швырнет в лицо кипу воспоминаний — ярких, теплых, — чтобы вы помнили эту боль всю жизнь, и будет смеяться, глядя, как в приступе ярости вы проходите мимо тех, кто сумел полюбить вас искалеченным. История о двух девочках и человеческой подлости. О том, как легко сломать человеческую жизнь… и как сильно можно любить сломанных. Содержит нецензурную брань.
Добавить в моё избранное
184 мин, 41 сек 1711
В моменты истинного страха даже атеисты обретают веру. Она подбегает к мосту и замирает, забыв как дышать…
То, что она увидела, еще долго будет сниться ей в самых жутких кошмарах.
Над пропастью висит рыжеволосая девушка и хрипит — она слышит этот жуткий звук даже отсюда. Девушка висит в десяти метрах над руслом старой реки. Река давно высохла, обнажив каменное дно, словно тысячи крохотных зубов. Девушка зависла в полуметре от перекладин старого деревянного моста, что был прокинут на ту сторону еще в те времена, когда сама Ольга Сергеевна была маленькой. Девушка с огненно-рыжими волосами ни за что не держится — её руки и ноги безвольно висят, словно дохлые змеи, время от времени конвульсивно подрагивая. Девушка с огненно рыжими волосами ни за что не держится, ни на что не отпирается, ничем и ни за что не цепляется — она просто парит в воздухе в десятке метров от земли.
А на мосту стоит её дочь и улыбается.
И когда Ольга Сергеевна кричит имя своей дочери, она чувствует, как сердце останавливается — обернувшаяся на её зов, дочь смотрит на неё одним глазом, вместо правого зияет пустая глазница, а волосы ребенка шевелятся отдельными тонкими локонами, словно вся её голова наполнена змеями.
— Таня!
Я оборачиваюсь и вижу свою мать — она дышит хрипло, часто, с каким-то странным присвистом на вдохе, её глаза обезумели — они мечутся между мной и рыжей, её рот раскрыт, но не произносит ни слова. Все её лицо — белая маска, все её тело — натянутая пружина. Как и тогда. Как и в тот день. Она медленно идет ко мне, и я вижу, как она прихрамывает на одну ногу — там сломан каблук и он мешает ей нормально идти. Её руки — натянутая струна, готовая сорваться в любой момент — они прекрасны, словно когти хищника. Мама набирает воздуха и спрашивает меня:
— Как ты это делаешь?
Черное чудовище поворачивает вытянутый череп — единственный глаз нацелен на мою маму. Хруст позвонков за моей спиной, и голова твари выворачивается ровно под углом девяносто градусов.
Воют волки за углом,
Мы с тобой гулять идем
— Это не я, — отвечаю я ей.
Моя мама становится еще белей:
— Это она, да? Тань, снова она?
— Как это может быть она, если тогда… в тот день… ты что, не помнишь? Не помнишь, что случилось?
— Я помню, Таня, я помню! — мама медленно идет ко мне. — Таня, а кто это?
Я оборачиваюсь и смотрю в глаза своей ненависти — кто она мне? В том варианте, какой она стала сейчас? Она — друг? Она — враг? Я снова смотрю на маму:
— Нянька, — отвечаю я.
Мимо старого крыльца,
Где видали мертвеца
Мама уже совсем близко, в паре метров от нас, и я чувствую запах её духов. А еще я чувствую мертвый холод и дрожь обугленной твари за моей спиной. Мама делает еще один шаг, и еще — её ноги скрипят по доскам старого моста, её руки медленно тянутся к рыжей, а в следующий миг Нянька резко отдергивает тело девушки влево.
Мама тихонько вскрикивает, но быстро берет себя в руки:
— Таня, давай мы перетащим девочку на землю… — говорит она тихо, но четко и безапелляционно. Мама снова тянет к ней руки, а Нянька за моей спиной заходится в беззвучном крике.
Мама говорит:
— Таня, помоги мне перетащить девчонку, — мама тянет руки и говорит, — Давай, давай, Танюш! Одной мне не справиться.
Я смотрю на то, как мама хватается за левую руку рыжей и тянет её к себе:
— Таня, помогай. Давай, Танюша, давай, а то мне тяжело…
Я смотрю на неё и только теперь понимаю, что плачу — слёзы катятся по моим щекам.
Речку бродом перейдем,
Где сомы размером с дом
Поворачиваюсь к черной твари, смотрю в её мутный глаз — я снова предаю тебя. Снова. Как и тогда.
Мимо с кладбища, где нас
Зомби чмокнет в правый глаз.
Мама хватается за рыжую двумя руками и что есть силы тянет к себе, пытаясь перетащить её за деревянные перила.
Нянька кричит, Нянька плачет.
А за кладбищем лесок,
А в лесу глубокий лог
И колодец там без дна…
Я снова предаю тебя.
И в тот момент, когда бесчувственное тело рыжей переваливается за деревянную балку, Нянька отпускает девушку. Мама подхватывает её, изо всех сил тянет и прижимает к себе, а потом падает вместе с ней на колени — она укладывает её на старые доски, щупает пульс, наспех осматривает. Я не помогаю, я молча смотрю, как за спиной моей самой любимой женщины на планете расцветает смерть — огромный комок ненависти и страха, черная тварь, сумевшая обрести собственное тело, бездна боли и ужаса распускает свои щупальца, раздувается, накрывая мою маму черным коконом из ненависти — жуткая, черная мерзость зависла над маминой спиной, навострив свои иглы на её голову, открыв рот в беззвучном крике, протягивая к ней черные, дергающиеся руки.
— Мама…
То, что она увидела, еще долго будет сниться ей в самых жутких кошмарах.
Над пропастью висит рыжеволосая девушка и хрипит — она слышит этот жуткий звук даже отсюда. Девушка висит в десяти метрах над руслом старой реки. Река давно высохла, обнажив каменное дно, словно тысячи крохотных зубов. Девушка зависла в полуметре от перекладин старого деревянного моста, что был прокинут на ту сторону еще в те времена, когда сама Ольга Сергеевна была маленькой. Девушка с огненно-рыжими волосами ни за что не держится — её руки и ноги безвольно висят, словно дохлые змеи, время от времени конвульсивно подрагивая. Девушка с огненно рыжими волосами ни за что не держится, ни на что не отпирается, ничем и ни за что не цепляется — она просто парит в воздухе в десятке метров от земли.
А на мосту стоит её дочь и улыбается.
И когда Ольга Сергеевна кричит имя своей дочери, она чувствует, как сердце останавливается — обернувшаяся на её зов, дочь смотрит на неё одним глазом, вместо правого зияет пустая глазница, а волосы ребенка шевелятся отдельными тонкими локонами, словно вся её голова наполнена змеями.
— Таня!
Я оборачиваюсь и вижу свою мать — она дышит хрипло, часто, с каким-то странным присвистом на вдохе, её глаза обезумели — они мечутся между мной и рыжей, её рот раскрыт, но не произносит ни слова. Все её лицо — белая маска, все её тело — натянутая пружина. Как и тогда. Как и в тот день. Она медленно идет ко мне, и я вижу, как она прихрамывает на одну ногу — там сломан каблук и он мешает ей нормально идти. Её руки — натянутая струна, готовая сорваться в любой момент — они прекрасны, словно когти хищника. Мама набирает воздуха и спрашивает меня:
— Как ты это делаешь?
Черное чудовище поворачивает вытянутый череп — единственный глаз нацелен на мою маму. Хруст позвонков за моей спиной, и голова твари выворачивается ровно под углом девяносто градусов.
Воют волки за углом,
Мы с тобой гулять идем
— Это не я, — отвечаю я ей.
Моя мама становится еще белей:
— Это она, да? Тань, снова она?
— Как это может быть она, если тогда… в тот день… ты что, не помнишь? Не помнишь, что случилось?
— Я помню, Таня, я помню! — мама медленно идет ко мне. — Таня, а кто это?
Я оборачиваюсь и смотрю в глаза своей ненависти — кто она мне? В том варианте, какой она стала сейчас? Она — друг? Она — враг? Я снова смотрю на маму:
— Нянька, — отвечаю я.
Мимо старого крыльца,
Где видали мертвеца
Мама уже совсем близко, в паре метров от нас, и я чувствую запах её духов. А еще я чувствую мертвый холод и дрожь обугленной твари за моей спиной. Мама делает еще один шаг, и еще — её ноги скрипят по доскам старого моста, её руки медленно тянутся к рыжей, а в следующий миг Нянька резко отдергивает тело девушки влево.
Мама тихонько вскрикивает, но быстро берет себя в руки:
— Таня, давай мы перетащим девочку на землю… — говорит она тихо, но четко и безапелляционно. Мама снова тянет к ней руки, а Нянька за моей спиной заходится в беззвучном крике.
Мама говорит:
— Таня, помоги мне перетащить девчонку, — мама тянет руки и говорит, — Давай, давай, Танюш! Одной мне не справиться.
Я смотрю на то, как мама хватается за левую руку рыжей и тянет её к себе:
— Таня, помогай. Давай, Танюша, давай, а то мне тяжело…
Я смотрю на неё и только теперь понимаю, что плачу — слёзы катятся по моим щекам.
Речку бродом перейдем,
Где сомы размером с дом
Поворачиваюсь к черной твари, смотрю в её мутный глаз — я снова предаю тебя. Снова. Как и тогда.
Мимо с кладбища, где нас
Зомби чмокнет в правый глаз.
Мама хватается за рыжую двумя руками и что есть силы тянет к себе, пытаясь перетащить её за деревянные перила.
Нянька кричит, Нянька плачет.
А за кладбищем лесок,
А в лесу глубокий лог
И колодец там без дна…
Я снова предаю тебя.
И в тот момент, когда бесчувственное тело рыжей переваливается за деревянную балку, Нянька отпускает девушку. Мама подхватывает её, изо всех сил тянет и прижимает к себе, а потом падает вместе с ней на колени — она укладывает её на старые доски, щупает пульс, наспех осматривает. Я не помогаю, я молча смотрю, как за спиной моей самой любимой женщины на планете расцветает смерть — огромный комок ненависти и страха, черная тварь, сумевшая обрести собственное тело, бездна боли и ужаса распускает свои щупальца, раздувается, накрывая мою маму черным коконом из ненависти — жуткая, черная мерзость зависла над маминой спиной, навострив свои иглы на её голову, открыв рот в беззвучном крике, протягивая к ней черные, дергающиеся руки.
— Мама…
Страница 44 из 49
