Очень больно потерять единственного друга. Но если судьба захотела растоптать, она не сделает скидку на возраст, не примет во внимание, насколько человек любим — она вырвет его из вашего сердца, оставив вас корчиться от боли. Она перешагнет через вас, ухмыльнется и брезгливо швырнет в лицо кипу воспоминаний — ярких, теплых, — чтобы вы помнили эту боль всю жизнь, и будет смеяться, глядя, как в приступе ярости вы проходите мимо тех, кто сумел полюбить вас искалеченным. История о двух девочках и человеческой подлости. О том, как легко сломать человеческую жизнь… и как сильно можно любить сломанных. Содержит нецензурную брань.
Добавить в моё избранное
184 мин, 41 сек 1712
— шепчу я.
Где мы двое?
Мама поднимает на меня глаза — клянусь, она чувствует её, потому что её глаза наполняются ужасом. Она чувствует смерть за своей спиной…
Где мы двое?
Это не вопрос.
Я бросаюсь к матери, обнимаю её и плачу во весь голос. Мама обвивает меня теплыми руками. Мама — сильная, мама — смелая, и она не даст нас в обиду. Мама кричит мне, пытаясь переорать мою истерику:
— Таня, вспоминай! Таня, не кричи — вспоминай, родная вспоминай! Ну же! Вместе со мной — давай, моя девочка, давай! Помнишь?
Холодные щупальца Няньки в моих волосах, мерзкие куски рваной плоти вплетаются в мамины локоны.
Где мы двое? — это не вопрос!
Я кричу, я плачу, но пытаюсь вспомнить. Я всем сердцем старюсь спасти нас.
— Вспоминай, кто она такая! Вспоминай! — кричит мне мама, ощущая на шее липкие, холодные пальцы Няньки.
И я вспоминаю.
Это не вопрос — это конец считалочки, что мы с Анькой придумали, когда были маленькими:
А за кладбищем лесок,
А в лесу глубокий лог
И колодец там без дна
Где мы двое — я одна.
Я ОДНА!
Я рыдаю, у меня истерика, но мама гладит меня по голове, мама прижимает меня к себе и шепчет мне на ухо:
— Никакой Ани не было, девочка моя. Никакой Ани никогда не существовало. Ну, вспоминай же, Танюша, вспоминай…
Половина двенадцатого ночи.
Я слышу медленные, тяжелые шаги по лестнице. Они поднимаются на второй этаж, идут по коридору и останавливаются возле моей двери. Я замираю, зажмуриваюсь и накрываюсь одеялом с головой, словно надеюсь спрятаться. Мое сердце оглушительно колотится внутри меня, мои руки и ноги стали холодными, мои внутренности сковывает льдом, и мне становится тяжело дышать.
Он открывает дверь моей комнаты и медленно идет к моей кровати. Его тяжелое тело грузно садится на край, и кровать прогибается, скрепя пружинами. Он кладет руку на мою спину:
— Мама позвонила. Сказала, что задерживается.
Меня начинает колотить мелкая дрожь. Он чувствует её.
— Сказала уложить тебя…
Он стягивает с меня одело. Я чувствую запах спиртного. Дрожь становится крупной.
— Ну, чего ты испугалась? — говорит мой отец очень тихо. — Я же не обижаю тебя…
Он кладет руку на мою спину, и спускает её вниз…
Я знаю, что сейчас будет, я знаю, зачем он пришел.
И вот тогда-то это и происходит — если ваша боль достаточно сильна…
У нас есть секрет. У нас есть тайна. Об этом никому нельзя говорить.
И с этим ничего нельзя сделать.
Но, если ваша боль достаточно сильна, если её слишком много, если она так велика, что выходит за рамки вашего крохотного тела…
Тогда-то она и родилась — в боли, в муках, в страхе.
Я раздваиваюсь, я разделяюсь, и нас становится двое. Я отбрасываю первую букву и создаю Аню — существо, которое будет терпеть мою боль, терпеть мой страх, терпеть мое унижение. Я поднимаюсь с кровати и медленно шагаю по ковру, ощущая каждую ворсинку под своими ногами, слыша за своей спиной всхлипы. Не мои — другой девочки. Той, что я оставила вместо себя. Я слышу, как мой отец говорит ей что-то, а она плачет и просит не трогать её. Как просила раньше и я. Я подхожу к двери и оглядываюсь — я смотрю на то, как мой отец тянет свои огромные руки к моему телу, как он лапает его, как беззастенчиво забирается в самое интимное.
Мне больше не страшно — теперь это всё не мое.
Я дарю её всё это без остатка, и она терпеливо стискивает зубы, потому что она — очень смелая и сильная — она лучше, чем я. И прежде, чем закрыть за собой двери, я вижу, как она поворачивает ко мне голову и смотрит на меня огромными голубыми глазами. Это — не моя боль, не мой страх, не мое унижение.
Теперь, Аня, это всё твое.
Я залетаю домой в слезах — меня бьет истерика. Я забегаю в дом и кричу:
— Анька разбилась! Мама! Анька разбилась!
Мама округляет глаза, мама подскакивает с дивана, на котором спала — сонная, всклокоченная и растерянная. Она ничего не понимает — она слышит мою истерику, видит красные глаза, мама видит слезы и красный нос, мама видит, как меня подбрасывает.
— Таня, что…
Я начинаю истерично орать:
— Идем! Идем же!!!
Не разбираясь, мама хватает кофту и бежит за мной.
Я тащу её за собой по нашей улице, мимо домов, где в воскресенье в каждом доме обитает спокойствие выходного дня, к самому концу улицы, где дорога становится узкой тропой. Мы бежим мимо дохлой мыши, мимо старого, покосившегося сарая и рощицы с кривыми березками. Мы пробегаем огромное поваленное дерево, взбираемся вверх по тропе. Забегаем на мост, и я изо всех сил тяну её за собой — вбегаем на середину моста, и я истерично кричу:
— Вон она, мама!
Где мы двое?
Мама поднимает на меня глаза — клянусь, она чувствует её, потому что её глаза наполняются ужасом. Она чувствует смерть за своей спиной…
Где мы двое?
Это не вопрос.
Я бросаюсь к матери, обнимаю её и плачу во весь голос. Мама обвивает меня теплыми руками. Мама — сильная, мама — смелая, и она не даст нас в обиду. Мама кричит мне, пытаясь переорать мою истерику:
— Таня, вспоминай! Таня, не кричи — вспоминай, родная вспоминай! Ну же! Вместе со мной — давай, моя девочка, давай! Помнишь?
Холодные щупальца Няньки в моих волосах, мерзкие куски рваной плоти вплетаются в мамины локоны.
Где мы двое? — это не вопрос!
Я кричу, я плачу, но пытаюсь вспомнить. Я всем сердцем старюсь спасти нас.
— Вспоминай, кто она такая! Вспоминай! — кричит мне мама, ощущая на шее липкие, холодные пальцы Няньки.
И я вспоминаю.
Это не вопрос — это конец считалочки, что мы с Анькой придумали, когда были маленькими:
А за кладбищем лесок,
А в лесу глубокий лог
И колодец там без дна
Где мы двое — я одна.
Я ОДНА!
Я рыдаю, у меня истерика, но мама гладит меня по голове, мама прижимает меня к себе и шепчет мне на ухо:
— Никакой Ани не было, девочка моя. Никакой Ани никогда не существовало. Ну, вспоминай же, Танюша, вспоминай…
Половина двенадцатого ночи.
Я слышу медленные, тяжелые шаги по лестнице. Они поднимаются на второй этаж, идут по коридору и останавливаются возле моей двери. Я замираю, зажмуриваюсь и накрываюсь одеялом с головой, словно надеюсь спрятаться. Мое сердце оглушительно колотится внутри меня, мои руки и ноги стали холодными, мои внутренности сковывает льдом, и мне становится тяжело дышать.
Он открывает дверь моей комнаты и медленно идет к моей кровати. Его тяжелое тело грузно садится на край, и кровать прогибается, скрепя пружинами. Он кладет руку на мою спину:
— Мама позвонила. Сказала, что задерживается.
Меня начинает колотить мелкая дрожь. Он чувствует её.
— Сказала уложить тебя…
Он стягивает с меня одело. Я чувствую запах спиртного. Дрожь становится крупной.
— Ну, чего ты испугалась? — говорит мой отец очень тихо. — Я же не обижаю тебя…
Он кладет руку на мою спину, и спускает её вниз…
Я знаю, что сейчас будет, я знаю, зачем он пришел.
И вот тогда-то это и происходит — если ваша боль достаточно сильна…
У нас есть секрет. У нас есть тайна. Об этом никому нельзя говорить.
И с этим ничего нельзя сделать.
Но, если ваша боль достаточно сильна, если её слишком много, если она так велика, что выходит за рамки вашего крохотного тела…
Тогда-то она и родилась — в боли, в муках, в страхе.
Я раздваиваюсь, я разделяюсь, и нас становится двое. Я отбрасываю первую букву и создаю Аню — существо, которое будет терпеть мою боль, терпеть мой страх, терпеть мое унижение. Я поднимаюсь с кровати и медленно шагаю по ковру, ощущая каждую ворсинку под своими ногами, слыша за своей спиной всхлипы. Не мои — другой девочки. Той, что я оставила вместо себя. Я слышу, как мой отец говорит ей что-то, а она плачет и просит не трогать её. Как просила раньше и я. Я подхожу к двери и оглядываюсь — я смотрю на то, как мой отец тянет свои огромные руки к моему телу, как он лапает его, как беззастенчиво забирается в самое интимное.
Мне больше не страшно — теперь это всё не мое.
Я дарю её всё это без остатка, и она терпеливо стискивает зубы, потому что она — очень смелая и сильная — она лучше, чем я. И прежде, чем закрыть за собой двери, я вижу, как она поворачивает ко мне голову и смотрит на меня огромными голубыми глазами. Это — не моя боль, не мой страх, не мое унижение.
Теперь, Аня, это всё твое.
Я залетаю домой в слезах — меня бьет истерика. Я забегаю в дом и кричу:
— Анька разбилась! Мама! Анька разбилась!
Мама округляет глаза, мама подскакивает с дивана, на котором спала — сонная, всклокоченная и растерянная. Она ничего не понимает — она слышит мою истерику, видит красные глаза, мама видит слезы и красный нос, мама видит, как меня подбрасывает.
— Таня, что…
Я начинаю истерично орать:
— Идем! Идем же!!!
Не разбираясь, мама хватает кофту и бежит за мной.
Я тащу её за собой по нашей улице, мимо домов, где в воскресенье в каждом доме обитает спокойствие выходного дня, к самому концу улицы, где дорога становится узкой тропой. Мы бежим мимо дохлой мыши, мимо старого, покосившегося сарая и рощицы с кривыми березками. Мы пробегаем огромное поваленное дерево, взбираемся вверх по тропе. Забегаем на мост, и я изо всех сил тяну её за собой — вбегаем на середину моста, и я истерично кричу:
— Вон она, мама!
Страница 45 из 49
