Очень больно потерять единственного друга. Но если судьба захотела растоптать, она не сделает скидку на возраст, не примет во внимание, насколько человек любим — она вырвет его из вашего сердца, оставив вас корчиться от боли. Она перешагнет через вас, ухмыльнется и брезгливо швырнет в лицо кипу воспоминаний — ярких, теплых, — чтобы вы помнили эту боль всю жизнь, и будет смеяться, глядя, как в приступе ярости вы проходите мимо тех, кто сумел полюбить вас искалеченным. История о двух девочках и человеческой подлости. О том, как легко сломать человеческую жизнь… и как сильно можно любить сломанных. Содержит нецензурную брань.
Добавить в моё избранное
184 мин, 41 сек 1713
— я кричу и тыкаю пальцем вниз.
Мама перекидывается через перила, мама смотрит вниз, а я плачу, я истерично кричу:
— Помоги ей! Сделай что-нибудь! Давай вызовем врача. Пожалуйста, давай вызовем «скорую»!
Мама смотрит вниз, и с её лица сходит краска — она поднимает белое, как мел, лицо и смотрит на меня:
— Там никого нет.
Я захлебываюсь своим ужасом — она не хочет слушать меня, она даже не посмотрела, она ничего не хочет видеть!
— Да вот же она, мама! — кричу я. Мой голос уже осип, но я все еще кричу. — Вот она, прямо под нами! Ну как же ты не видишь мама? Как же ты не видишь?
Мама снова смотрит вниз — на тонкий ручеек реки, на покатые берега, на каменистое дно.
Там никого нет.
И когда мама поворачивается ко мне, я не верю своим глазам — мама белая, как мел, открывает бескровную полоску губ и шепчет мне:
— Там никого нет.
Я визжу и тычу пальцем вниз, туда, где камни и смерть, но мама не слушает меня. Мама подходит ко мне, берет меня за руку, и я чувствую её дрожь. Мама подтягивает меня к себе и прижимает к теплому телу — я чувствую биение сердца, волны страха и нарастающую панику.
Я никак не могу понять, почему она ничего не делает? Почему не помогает мне? Я слышу лишь:
— Там никого нет, Таня. Там никого нет…
Я отталкиваю её и кричу:
— Помоги же!
Я снова перегибаюсь через перила, смотрю вниз и вижу мою Аньку — она лежит на спине, с раскрытыми глазами, которые мертво смотрят в голубое небо. Вернее, один глаз — при падении она упала головой на острый камень, который рассек всю правую половину её черепа. Второго глаза уже не было — даже отсюда я видела зияющую дыру, полную крови. Вода обтекает её худое тельце, просачиваясь сквозь одежду, огибая тонкие конечности, лаская кудрявые волосы и забирая с собой кровь, унося её вниз по течению. Крови так много, что длинные, ярко-красные ленты тонкими рваными жгутами извиваются вдоль всего её тела, и простираются далеко вниз по течению. Особенно много крови возле головы — она бежит и бежит, не переставая, окрашивая золотые завитки в красное, превращаясь в длинные, тонкие, рваные щупальца, растущие из разбитого черепа — они змеятся в потоках воды, словно живые. Руки и ноги переломаны — правая нога вывернута наружу, левая — коленом внутрь, руки превратились в ломаные линии с неестественными углами.
Я предала тебя.
Ты была предана мне, а я бросила тебя.
Ты забрала мою боль, мой страх, моё унижение… а я бросила тебя.
Прости меня, Анька.
Прости.
Я плачу, я вытираю лицо руками, но пелена слёз снова и снова окутывает мир.
И тут я застываю, открыв рот, глядя во все глаза — тонкое тело внизу вспыхивает ярко-синим пламенем — моя Анька горит. Анька плавится, как пластмассовая кукла — огонь сжигает её одежду, кожу и волосы, сжирает куски плоти, вгрызаясь в кости, обгладывая крохотное тельце. Я кричу, я плачу, глядя на то, как изящное тело превращается в обугленный остов. Её тело сжимается, её тело корчится, съедаемое пламенем и здесь и сейчас, преданная мной, она становится тем, кем есть — черной тварью, обугленной, переломанной и преданной. Я вижу, как кровь, льющаяся потоками из её черепа, сворачивается, превращаясь в тонкие щупальца, которые змеятся в ярко-синем пламени.
Моя Нянька родилась в огне. Моя Нянька родилась в предательстве.
А в следующее мгновение мертвое лицо, выжженная плоть, дергается и оживает. Она открывает единственный глаз, а в следующее мгновение боль пронзает её и она извивается под его лезвием. Пустой рот открывается в агонии, руки и ноги судорожно сжимаются, ища опору, а единственный глаз мечется, ища помощи и, тогда она поворачивается и смотрит прямо на меня…
Я поворачиваюсь к своей матери, смотрю в бледное лицо и говорю:
— У нас с отцом есть секрет.
Когда мама узнала, что он делал со мной, она схватила меня и понеслась в больницу. Ворвавшись в кабинет к своему врачу-гинекологу, она потребовала её немедленно осмотреть меня. Женщина, что сидела в этот момент на приеме, так испугалась лица моей матери, что вылетела из кабинета, едва успев одеться. Врач велела мне забраться на кресло, осмотрела меня, мгновенно меняясь в лице и становясь бледной, и лишь коротко кивнула, в ответ на мамин вопрос.
А потом мы вместе поехали к отцу на работу.
Такси подъехало к самым воротам склада, где мой отец работал одним из кладовщиков. Мама вылетела из машины, приказав мне остаться внутри, и я смотрела в окно старой «Волги», как моя мать — адвокат, образованный человек с высшим юридическим образованием, и просто хрупкая женщина, влетела в толпу огромных мужиков, среди которых был и мой отец, и вцепилась ему в лицо, словно дикая кошка. Я больше никогда в жизни не видела её такой страшной — она рвала его на куски — мужика на голову выше её и двое шире.
Мама перекидывается через перила, мама смотрит вниз, а я плачу, я истерично кричу:
— Помоги ей! Сделай что-нибудь! Давай вызовем врача. Пожалуйста, давай вызовем «скорую»!
Мама смотрит вниз, и с её лица сходит краска — она поднимает белое, как мел, лицо и смотрит на меня:
— Там никого нет.
Я захлебываюсь своим ужасом — она не хочет слушать меня, она даже не посмотрела, она ничего не хочет видеть!
— Да вот же она, мама! — кричу я. Мой голос уже осип, но я все еще кричу. — Вот она, прямо под нами! Ну как же ты не видишь мама? Как же ты не видишь?
Мама снова смотрит вниз — на тонкий ручеек реки, на покатые берега, на каменистое дно.
Там никого нет.
И когда мама поворачивается ко мне, я не верю своим глазам — мама белая, как мел, открывает бескровную полоску губ и шепчет мне:
— Там никого нет.
Я визжу и тычу пальцем вниз, туда, где камни и смерть, но мама не слушает меня. Мама подходит ко мне, берет меня за руку, и я чувствую её дрожь. Мама подтягивает меня к себе и прижимает к теплому телу — я чувствую биение сердца, волны страха и нарастающую панику.
Я никак не могу понять, почему она ничего не делает? Почему не помогает мне? Я слышу лишь:
— Там никого нет, Таня. Там никого нет…
Я отталкиваю её и кричу:
— Помоги же!
Я снова перегибаюсь через перила, смотрю вниз и вижу мою Аньку — она лежит на спине, с раскрытыми глазами, которые мертво смотрят в голубое небо. Вернее, один глаз — при падении она упала головой на острый камень, который рассек всю правую половину её черепа. Второго глаза уже не было — даже отсюда я видела зияющую дыру, полную крови. Вода обтекает её худое тельце, просачиваясь сквозь одежду, огибая тонкие конечности, лаская кудрявые волосы и забирая с собой кровь, унося её вниз по течению. Крови так много, что длинные, ярко-красные ленты тонкими рваными жгутами извиваются вдоль всего её тела, и простираются далеко вниз по течению. Особенно много крови возле головы — она бежит и бежит, не переставая, окрашивая золотые завитки в красное, превращаясь в длинные, тонкие, рваные щупальца, растущие из разбитого черепа — они змеятся в потоках воды, словно живые. Руки и ноги переломаны — правая нога вывернута наружу, левая — коленом внутрь, руки превратились в ломаные линии с неестественными углами.
Я предала тебя.
Ты была предана мне, а я бросила тебя.
Ты забрала мою боль, мой страх, моё унижение… а я бросила тебя.
Прости меня, Анька.
Прости.
Я плачу, я вытираю лицо руками, но пелена слёз снова и снова окутывает мир.
И тут я застываю, открыв рот, глядя во все глаза — тонкое тело внизу вспыхивает ярко-синим пламенем — моя Анька горит. Анька плавится, как пластмассовая кукла — огонь сжигает её одежду, кожу и волосы, сжирает куски плоти, вгрызаясь в кости, обгладывая крохотное тельце. Я кричу, я плачу, глядя на то, как изящное тело превращается в обугленный остов. Её тело сжимается, её тело корчится, съедаемое пламенем и здесь и сейчас, преданная мной, она становится тем, кем есть — черной тварью, обугленной, переломанной и преданной. Я вижу, как кровь, льющаяся потоками из её черепа, сворачивается, превращаясь в тонкие щупальца, которые змеятся в ярко-синем пламени.
Моя Нянька родилась в огне. Моя Нянька родилась в предательстве.
А в следующее мгновение мертвое лицо, выжженная плоть, дергается и оживает. Она открывает единственный глаз, а в следующее мгновение боль пронзает её и она извивается под его лезвием. Пустой рот открывается в агонии, руки и ноги судорожно сжимаются, ища опору, а единственный глаз мечется, ища помощи и, тогда она поворачивается и смотрит прямо на меня…
Я поворачиваюсь к своей матери, смотрю в бледное лицо и говорю:
— У нас с отцом есть секрет.
Когда мама узнала, что он делал со мной, она схватила меня и понеслась в больницу. Ворвавшись в кабинет к своему врачу-гинекологу, она потребовала её немедленно осмотреть меня. Женщина, что сидела в этот момент на приеме, так испугалась лица моей матери, что вылетела из кабинета, едва успев одеться. Врач велела мне забраться на кресло, осмотрела меня, мгновенно меняясь в лице и становясь бледной, и лишь коротко кивнула, в ответ на мамин вопрос.
А потом мы вместе поехали к отцу на работу.
Такси подъехало к самым воротам склада, где мой отец работал одним из кладовщиков. Мама вылетела из машины, приказав мне остаться внутри, и я смотрела в окно старой «Волги», как моя мать — адвокат, образованный человек с высшим юридическим образованием, и просто хрупкая женщина, влетела в толпу огромных мужиков, среди которых был и мой отец, и вцепилась ему в лицо, словно дикая кошка. Я больше никогда в жизни не видела её такой страшной — она рвала его на куски — мужика на голову выше её и двое шире.
Страница 46 из 49
