Нянька

Её руки летали в воздухе, раздирая его кожу. Он кричал. Поднялся страшный гам. Те, кто были рядом, попытались оттащить её от него, но смогли сделать это лишь с третьего раза, и к тому моменту лицо моего отца стало похоже на красную маску. А потом, зажатая в руках одного из работяг, она во всеуслышание закричала о том, посадит его на всю жизнь. То, что было дальше, я до сих пор помню, словно это было вчера — она дернулась, вывернулась из рук мужчины, что держал её, и повернулась к нему, что-то злобно процедив сквозь зубы. Мужчина раскрыл рот и глаза, а затем перевел взгляд на моего отца, и в одно мгновение его лицо стало пунцово-розовым.

На первом допросе у следователя моего отца сложно было узнать — он был весь в синяках, оба глаза заплыли и почти не открывались, голова перебинтована, рука в гипсе, и он очень сильно хромал.

Я открываю глаза и смотрю поверх маминого плеча — высокие деревья, густыми кронами закрывающие небо, которое сверкает голубым, сквозь крохотные островки сочной зелени, густой кустарник и узкая тропа, уходящая вниз, в глубину леса.

Няньки не было.

Няньки никогда не было. Боль и страх — вот что было реально. Моя мама в моих руках — её теплые плечи, её спина, её щека, льнущая к моей — вот что реально. Если человек никогда не существовал? Если человек никогда не был реальностью? Если человек — плод твоего воображения? Но… если он стал тебе ближе, чем кто-либо, можно ли считать его частью этой реальности? Можно ли любить его, как настоящего?

—  Получается, это не Нянька плохая? Получается, это всё я… — шепчу я.

Слышу, как над моим ухом заходится в тихом плаче моя мать. Её спина сотрясается в истерике, её плечи содрогаются, а руки судорожно прижимают меня к себе — поближе, посильнее, потеплее.

—  Бедная, бедная моя девочка… — плачет она, а я вспоминаю…

Дом с красной черепицей — это не Анькин дом. Это наш дом. Мы там жили до того, как мама обо всем узнала. Но после того, как мама своими собственными руками посадила отца, а меня осмотрел опытный психиатр, мы переехали в другой дом по его рекомендации.

И, да, когда мама неделю назад ездила в другой город по вопросу прошения о досрочном освобождении — это был отец. Это он подал прошение, а мама сорвалась, бросила всё и поехала поднимать на уши весь город, дабы никому и в голову не пришло удовлетворить ходатайство об условно-досрочном.

Моя мама знала, что у меня есть воображаемая подруга, но не знала, откуда та взялась. Несколько её вопросов и мои ссылки на всем известный факт, что у многих детей они есть, лишили её бдительности — она решила, что Аня рано или поздно исчезнет сама по себе, так же, как и возникла. Да вот только Анька не возникла сама по себе.

И вот почему я ничего не помню о своем прошлом — я подарила его, отдала даром другой девочке, которая сумела извлечь из него пользу, сумела сделать из него выводы и создать что-то полезное из того, что имела.

Поворачиваю голову и смотрю на рыжую — её грудь медленно поднимается и опадает, цвет лица снова приобрел легкий персиковый оттенок. Жить будет.

А я?

Ох, уж этот эгоизм… Что же с ним поделаешь?

И меня осеняет мысль, от которой мне становится так жутко, что меня пробирает дрожь — вот теперь мне стало действительно страшно. Только теперь. Почему? Потому что я понимаю, как много в моей жизни вымышленных любимых. Потому что всё это время, сколько бы он ни уходил от меня, сколько бы ни бросался грубостями и обещаниями «никогда больше» — все равно был рядом. Все равно был.

—  Мам, а как же Тимур?

Мама замолкает, мама отстраняется от меня — её заплаканные глаза судорожно бегают по моему лицу:

—  Кто такой Тимур?

Господи! Пожалуйста, только не это, Господи! Только не Тимура, прошу тебя, только не его…

Я закрываю глаза и молюсь — пусть хотя бы он, Господи, пусть хотя бы он будет РЕАЛЕН!

Как только «скорая» увозит рыжую в больницу, а нас с мамой отпускает полиция под словесную«подписку о невыезде», мы с мамой летим навстречу правде.

Я поворачиваюсь и еще раз смотрю через свое правое плечо — мама стоит через дом от меня и кутается в свой грязный пиджак, который мы подобрали на обратной дороге. Насколько она напугана, я вижу даже отсюда — на белом лице огромные глаза и тоненькая щелочка губ. Наверное, я выгляжу не лучше, но все же уж лучше я это сделаю — нажму кнопку звонка. Лучше я и лучше одна, чем моя мама или мы вместе.

Поворачиваюсь и снова смотрю на белую кнопку рядом с простой металлической дверью, выкрашенной зеленой краской. Бог ты мой, как это страшно! Как я боюсь, что двери мне откроет славянская красавица на девятом десятке, и на мой вопрос «Дома ли Тимур?» вопросительно поднимет брови, в том самом легко узнаваемом жесте, что красочнее любых слов лишит меня одного из самых близких людей.