Очень больно потерять единственного друга. Но если судьба захотела растоптать, она не сделает скидку на возраст, не примет во внимание, насколько человек любим — она вырвет его из вашего сердца, оставив вас корчиться от боли. Она перешагнет через вас, ухмыльнется и брезгливо швырнет в лицо кипу воспоминаний — ярких, теплых, — чтобы вы помнили эту боль всю жизнь, и будет смеяться, глядя, как в приступе ярости вы проходите мимо тех, кто сумел полюбить вас искалеченным. История о двух девочках и человеческой подлости. О том, как легко сломать человеческую жизнь… и как сильно можно любить сломанных. Содержит нецензурную брань.
Добавить в моё избранное
184 мин, 41 сек 1716
Словно контрольный выстрел — всего одно нажатие, и ты либо окончательно спятила, либо у тебя есть очень близкий, и, пожалуй, единственный друг из плоти и крови.
В том, что я спятила, мне подтверждений не нужно, но ведь даже психам нужны друзья, верно?
Есть ли он? Существует ли? Почему он так хорошо меня знает? Почему так терпим ко мне? Почему нам не нужно слов, чтобы понять друг друга? Он хороший или воображаемый?
Я жму кнопку звонка. Где-то в доме раздается приглушенная трель. Я жду. Мысленно я перебираю все возможные варианты того, какая участь меня ждет — возможно, Тимур действительно существует, и он — мальчик пяти лет отроду, которого я вырастила в своей голове, просто увидев однажды на улице и подумав: «Какой симпатичный мальчуган. Вырастет очень красивым». Или он — женщина по имени Тамара, которую мой мозг интерпретировал как мужчину, или, на худой конец, Тимуром может оказаться собака…
Меня трясет, потому что ничто не мешает мне выдумать его от начала и до конца — нарисовать его, как такого живого, такого настоящего, что я поверю, будто он ходит в мой колледж и очень нравится девушкам, поверю что рыжая без памяти влюбленная, натравила на меня своих подруг. Рыжая, блондинка, та, третья… А вдруг, это не они преследовали меня. Вдруг — это я? Господи…
За дверью слышны шаркающие, быстрые шаги — так ходят в тапочках без задников — а затем с негромким лязгом открывается дверь. Она открывается словно бы всю мою жизнь — медленно и вязко, словно время совершенно лишено всякого сочувствия — мое сердце сейчас разревется, а ему все равно — тянет резину, сволочь. Меня трясет. Я задыхаюсь.
В дверном проеме возникает высокая фигура мужчины, который смотрит на меня, пока я поднимаю на него взгляд заплаканных глаз:
— Здравствуйте, — говорю я и тут же опускаю глаза в пол, заливаясь красным. Снова быстрый взгляд на мужчину. — Тимур дома?
Мужчина несколько долгих секунд смотрит на меня, а затем уходит в дом с тем же шаркающим звуком.
Я еле стою на ногах. Я снова оборачиваюсь на маму и вижу, как её трясет. Бедная, бедная моя мама. Сколько дерьма уже выпало на её долю. И сколько еще предстоит? Перевожу взгляд на свои руки — ходуном ходят. Сердце прямо под кадыком, и мне безумно страшно. Я закрываю глаза и молюсь — где-то там, в длинных петляющих коридорах и закоулках моего больного мозга, задраиваю люки, запираю заслонки и опускаю перископ — моя воспаленная фантазия слишком долго командовала парадом, а потому теперь мне нужно спрятаться, нужно залечь на дно, уйти с радаров.
Сейчас мне нужна реальность. Нужна, как никогда. Не такая, какой я хочу её видеть, а во всей своей красе — такой, какая есть.
Тимур, злой и заспанный смотрит на меня — я даже не заметила, как он вышел. Смотрит и молчит. Я вглядываюсь в него и ужасно боюсь того, что сейчас произойдет. Он застегивает ярко-красную толстовку и опускает глаза:
— Тебе чего?
Но вместо ответа, я хватаю его за куртку и тащу за порог. Он вываливается на улицу:
— Эй… — возмущается он.
Но мне его возмущения не интересны — я смотрю на свою мать, и те секунды я не забуду никогда: одна — мамин зрачок прикован ко мне, две — мама опускает ресницы, три — её веки поднимаются в замедленной съемке и…
Она переводит взгляд на Тимура!
Она пытается улыбнуться, но её бледное лицо кривится от подступающих слёз, а затем она начинает плакать — в её слезах столько боли, столько облегчения, что Тимур видит это издалека. Он смотрит на то, как рыдает моя мать, а затем переводит взгляд на меня:
— Она все узнала, да? — спрашивает он. Его лицо белеет, глаза распахиваются. — Что-то случилось? Что случилось, Тань?
Но вместо ответа я закрываю руками лицо и плачу.
Спасибо тебе, тот, кто сидит за голубым занавесом неба.
Спасибо.
Послесловие.
Спустя двадцать лет.
Тимур открывает глаза и кладет руку на вторую половину кровати — она пуста. Не до конца проснувшись, он не сразу понимает, что это значит, но спустя несколько коротких ударов сердца он обретает способность мыслить и скидывает с себя сон вместе с одеялом.
Её нет.
Он подскакивает и зовет её — тихо, шепотом, чтобы не разбудить детей, спящих в соседней комнате:
— Таня…
Никто не отвечает.
Он накидывает штаны, выбегает из спальни и бежит по коридору в комнату к детям — это первое место, где он боится увидеть её посреди ночи безо всяких причин. Открывает дверь детской, заходит, оглядывается — её здесь нет. Две кроватки — в них сопящие носики, крохотные ручки под пухлыми щеками, ножки в разноцветных пижамах. Здесь огромный ящик с игрушками и комод с детским бельем. Жены здесь нет.
Он тихонько закрывает за собой дверь и идет по коридору.
— Таня… — шепчет он, заглядывая в следующую комнату.
Второй этаж пуст.
В том, что я спятила, мне подтверждений не нужно, но ведь даже психам нужны друзья, верно?
Есть ли он? Существует ли? Почему он так хорошо меня знает? Почему так терпим ко мне? Почему нам не нужно слов, чтобы понять друг друга? Он хороший или воображаемый?
Я жму кнопку звонка. Где-то в доме раздается приглушенная трель. Я жду. Мысленно я перебираю все возможные варианты того, какая участь меня ждет — возможно, Тимур действительно существует, и он — мальчик пяти лет отроду, которого я вырастила в своей голове, просто увидев однажды на улице и подумав: «Какой симпатичный мальчуган. Вырастет очень красивым». Или он — женщина по имени Тамара, которую мой мозг интерпретировал как мужчину, или, на худой конец, Тимуром может оказаться собака…
Меня трясет, потому что ничто не мешает мне выдумать его от начала и до конца — нарисовать его, как такого живого, такого настоящего, что я поверю, будто он ходит в мой колледж и очень нравится девушкам, поверю что рыжая без памяти влюбленная, натравила на меня своих подруг. Рыжая, блондинка, та, третья… А вдруг, это не они преследовали меня. Вдруг — это я? Господи…
За дверью слышны шаркающие, быстрые шаги — так ходят в тапочках без задников — а затем с негромким лязгом открывается дверь. Она открывается словно бы всю мою жизнь — медленно и вязко, словно время совершенно лишено всякого сочувствия — мое сердце сейчас разревется, а ему все равно — тянет резину, сволочь. Меня трясет. Я задыхаюсь.
В дверном проеме возникает высокая фигура мужчины, который смотрит на меня, пока я поднимаю на него взгляд заплаканных глаз:
— Здравствуйте, — говорю я и тут же опускаю глаза в пол, заливаясь красным. Снова быстрый взгляд на мужчину. — Тимур дома?
Мужчина несколько долгих секунд смотрит на меня, а затем уходит в дом с тем же шаркающим звуком.
Я еле стою на ногах. Я снова оборачиваюсь на маму и вижу, как её трясет. Бедная, бедная моя мама. Сколько дерьма уже выпало на её долю. И сколько еще предстоит? Перевожу взгляд на свои руки — ходуном ходят. Сердце прямо под кадыком, и мне безумно страшно. Я закрываю глаза и молюсь — где-то там, в длинных петляющих коридорах и закоулках моего больного мозга, задраиваю люки, запираю заслонки и опускаю перископ — моя воспаленная фантазия слишком долго командовала парадом, а потому теперь мне нужно спрятаться, нужно залечь на дно, уйти с радаров.
Сейчас мне нужна реальность. Нужна, как никогда. Не такая, какой я хочу её видеть, а во всей своей красе — такой, какая есть.
Тимур, злой и заспанный смотрит на меня — я даже не заметила, как он вышел. Смотрит и молчит. Я вглядываюсь в него и ужасно боюсь того, что сейчас произойдет. Он застегивает ярко-красную толстовку и опускает глаза:
— Тебе чего?
Но вместо ответа, я хватаю его за куртку и тащу за порог. Он вываливается на улицу:
— Эй… — возмущается он.
Но мне его возмущения не интересны — я смотрю на свою мать, и те секунды я не забуду никогда: одна — мамин зрачок прикован ко мне, две — мама опускает ресницы, три — её веки поднимаются в замедленной съемке и…
Она переводит взгляд на Тимура!
Она пытается улыбнуться, но её бледное лицо кривится от подступающих слёз, а затем она начинает плакать — в её слезах столько боли, столько облегчения, что Тимур видит это издалека. Он смотрит на то, как рыдает моя мать, а затем переводит взгляд на меня:
— Она все узнала, да? — спрашивает он. Его лицо белеет, глаза распахиваются. — Что-то случилось? Что случилось, Тань?
Но вместо ответа я закрываю руками лицо и плачу.
Спасибо тебе, тот, кто сидит за голубым занавесом неба.
Спасибо.
Послесловие.
Спустя двадцать лет.
Тимур открывает глаза и кладет руку на вторую половину кровати — она пуста. Не до конца проснувшись, он не сразу понимает, что это значит, но спустя несколько коротких ударов сердца он обретает способность мыслить и скидывает с себя сон вместе с одеялом.
Её нет.
Он подскакивает и зовет её — тихо, шепотом, чтобы не разбудить детей, спящих в соседней комнате:
— Таня…
Никто не отвечает.
Он накидывает штаны, выбегает из спальни и бежит по коридору в комнату к детям — это первое место, где он боится увидеть её посреди ночи безо всяких причин. Открывает дверь детской, заходит, оглядывается — её здесь нет. Две кроватки — в них сопящие носики, крохотные ручки под пухлыми щеками, ножки в разноцветных пижамах. Здесь огромный ящик с игрушками и комод с детским бельем. Жены здесь нет.
Он тихонько закрывает за собой дверь и идет по коридору.
— Таня… — шепчет он, заглядывая в следующую комнату.
Второй этаж пуст.
Страница 48 из 49
