Перед читателем разворачивается фантастический опасный неповторимый подземный мир. В нем обитают демоны, аспиды, гончие, василиски, души, обреченные на муки в адских слоях, и наконец, сам Падший. Здесь идет бесконечная борьба за власть, в крови замешаны древние тайны, соединяются и расстаются навеки души. Кто-то совершает предательство ради любви, а кто-то из-за нее же вновь обретает силу духа. Светлое воинство осуществляет безумные вылазки в стан врага ради спасения оступившихся. И однажды душа принесет с собой свет в их мир, свет, который не смогут скрыть даже толщи мрака и боли.
Добавить в моё избранное
563 мин, 22 сек 6746
Беспокойство, хаос, всегда так странно было попадать в них, проникать, выныривать среди всего происходящего на поверхность. Одна стена — одна смерть, потом следующая и следующая, и так через преграды к жизни. К тому, что было. К записанному в сфере и до нее, еще стена, и до нее, и снова стены, и жизни, жизни, бесконечный хоровод.
Первая стена. Снег… Все вокруг такое белое и безмолвное. Кажется, звук дыхания замерзает в воздухе и осыпается вниз на белое поле. Но она бежит, сильнее зверя, быстрее ветра, и кровь огнем разносится по ее венам, она жива. Тепло ее жизни будит зиму, звук ее шагов согревает землю. Меч ее сияет сверкающей сталью, и обрушивается смертью на врага. Тает снег под красными реками, такая яркая, такая пронзительно алая на белом снегу, кровь. И дестяки таких же сумасшедших, как она, дерутся против сотен, крася снег в кроваво-алый, выбрасывая в воздух клубы пара и жар их тел. Они знают, что не вернутся, но не плачут и не дрожат. Нет страха. Их спины ровны, а мечи разят, словно в ужасном и одновременно прекрасном танце. Их все меньше живых, но души выстраиваются за оставшимися плечом к плечу и продолжают танец. Идеальные холодные снежинки сыпятся с неба, укрывая красное белым, снег проглатывает звуки, пряча тепло остывающих тел. Белое безмолвие поглощает все…
Вторая стена. Ее руки прикасаются к нему, нежно дотрагиваются до его лица. Лили… Серозеленые глаза смотрят с нежностью, их свет растапливает тьму, как воск свеча. Лили… В ней нет ни лжи, ни подвоха, ни подлости, ничего, к чему он привык, смотреть на нее — такое невыносимое счастье, что хочется кричать прямо в голубые приветливые небеса. Лили, не уходи.
Третья стена. От дождя ее волосы намокли и свисают слипшимися сосульками. Но она смотрит на него и смеется.
— Чему ты смеешься, Лили?
— Ты смешной. — Говорит она, и пытается по-собачьи струсить воду с волос.
— Ты тоже. — Смеется он, и понимает, что не умеет смеяться. Он — не тот, кто смеется. — Лили…
— Смейся, — просит она, — дождь плачет за тебя. — И в глазах ее светится грусть. Он знает, что это не дождь, это Лили плачет за него.
— Прости, — шепчет он, и дождь смывает контуры ее лица, оно растворяется и исчезает навсегда. И слово «навсегда» режет его на части, но слезы не видны под дождем, потому он смеется, кричит и смеется.
Четвертая стена. Его пронизывает насквозь боль. Ее тело корчится на полу. Снаружи нет ни войны, никто не умирает, рядом — никого. Но она мучится в судорогах от боли, которая сжимает ее душу, отпускает лишь на какие-то доли секунды, чтобы она успела вдохнуть, и накрывает снова.
— Я больше не могу, — глаза ее опухли и красны от слез. Костяшки пальцев выпирают на кистях рук, щеки впали. Она дрожит, ползет и снова падает, дрожит. А боль все кружит черной птицей, над ней, над тем, что некогда звалось Лили. И ни ей, ни боли в этом странном танце не остановиться.
Пятая стена. Холодное море, пустой пляж. Вокруг лишь чайки, и мусор, который остался с лета. Лили окутывает облако одиночества. Но она больше не страдает, ей никто не нужен — она так решила. Ей не нужна жизнь, она ею больше не дорожит. Ради чего? Все, кого она любила — ушли. Она никому не нужна. И не хочет быть нужной, потому что теперь знает, что все в мире — ложь и фальшь. Все обещания разрушаются, все надежды умирают, остается только море, и то не навечно. Ветер бросает ей пряди в лицо, как перчатку.
Шестая стена. Лили и других грузят в вагоны, загоняют, как скот. Потом долго-долго везут их куда-то в затхлом, пропитанном потом, кровью и страхом замкнутом пространстве. Вдруг поезд останавливается, двери раскрываются, и люди бегут, бездумно, безоглядно, на свободу, прочь от состава, врассыпную, в снег, к черному голому лесу вдали. И Лили толкают, она падает в снег, встает на ноги, бежит со всеми, когда сзади раздаются автоматные очереди. Падает сосед, потом она, почти не больно, только совсем невозможно становится бежать, и дышать, и свет меркнет.
Седьмая стена. Внизу плещется вода, холодная и темная. Руки Лили замерзли от прикосновения к металлическим перрилам моста. Но они так крепко сжаты — это привычка, привычка держаться. А страха уже давно нет, есть неверие в то, что хоть в чем-то есть смысл. Лили разжимает закоченевшие пальцы, улыбается и падает, падает и улыбается.
Восьмая стена. Лили хоронит ребенка. Слова окружающих режут ее фальшивым сочувствием, потому что никто из них не способен понять эту боль. Никто не знает глубины ее отчаяния и безумия. Она больше не принадлежит их миру. Она больше не принадлежит ничему, она чужая, одна, урод среди всех, урод, у которого вырвали сердце и закопали сейчас, засыпав землей и дав ему название на мраморной табличке сверху. Чтоб каждый знал, что здесь лежит сердце Лили, поливал цветочки, которые из него вырастут, обновлял краску на буквах, зажигал фонарики. Чтобы даже в темноте можно было ткнуть пальцем и сказать — вон там, видите, светится?
Первая стена. Снег… Все вокруг такое белое и безмолвное. Кажется, звук дыхания замерзает в воздухе и осыпается вниз на белое поле. Но она бежит, сильнее зверя, быстрее ветра, и кровь огнем разносится по ее венам, она жива. Тепло ее жизни будит зиму, звук ее шагов согревает землю. Меч ее сияет сверкающей сталью, и обрушивается смертью на врага. Тает снег под красными реками, такая яркая, такая пронзительно алая на белом снегу, кровь. И дестяки таких же сумасшедших, как она, дерутся против сотен, крася снег в кроваво-алый, выбрасывая в воздух клубы пара и жар их тел. Они знают, что не вернутся, но не плачут и не дрожат. Нет страха. Их спины ровны, а мечи разят, словно в ужасном и одновременно прекрасном танце. Их все меньше живых, но души выстраиваются за оставшимися плечом к плечу и продолжают танец. Идеальные холодные снежинки сыпятся с неба, укрывая красное белым, снег проглатывает звуки, пряча тепло остывающих тел. Белое безмолвие поглощает все…
Вторая стена. Ее руки прикасаются к нему, нежно дотрагиваются до его лица. Лили… Серозеленые глаза смотрят с нежностью, их свет растапливает тьму, как воск свеча. Лили… В ней нет ни лжи, ни подвоха, ни подлости, ничего, к чему он привык, смотреть на нее — такое невыносимое счастье, что хочется кричать прямо в голубые приветливые небеса. Лили, не уходи.
Третья стена. От дождя ее волосы намокли и свисают слипшимися сосульками. Но она смотрит на него и смеется.
— Чему ты смеешься, Лили?
— Ты смешной. — Говорит она, и пытается по-собачьи струсить воду с волос.
— Ты тоже. — Смеется он, и понимает, что не умеет смеяться. Он — не тот, кто смеется. — Лили…
— Смейся, — просит она, — дождь плачет за тебя. — И в глазах ее светится грусть. Он знает, что это не дождь, это Лили плачет за него.
— Прости, — шепчет он, и дождь смывает контуры ее лица, оно растворяется и исчезает навсегда. И слово «навсегда» режет его на части, но слезы не видны под дождем, потому он смеется, кричит и смеется.
Четвертая стена. Его пронизывает насквозь боль. Ее тело корчится на полу. Снаружи нет ни войны, никто не умирает, рядом — никого. Но она мучится в судорогах от боли, которая сжимает ее душу, отпускает лишь на какие-то доли секунды, чтобы она успела вдохнуть, и накрывает снова.
— Я больше не могу, — глаза ее опухли и красны от слез. Костяшки пальцев выпирают на кистях рук, щеки впали. Она дрожит, ползет и снова падает, дрожит. А боль все кружит черной птицей, над ней, над тем, что некогда звалось Лили. И ни ей, ни боли в этом странном танце не остановиться.
Пятая стена. Холодное море, пустой пляж. Вокруг лишь чайки, и мусор, который остался с лета. Лили окутывает облако одиночества. Но она больше не страдает, ей никто не нужен — она так решила. Ей не нужна жизнь, она ею больше не дорожит. Ради чего? Все, кого она любила — ушли. Она никому не нужна. И не хочет быть нужной, потому что теперь знает, что все в мире — ложь и фальшь. Все обещания разрушаются, все надежды умирают, остается только море, и то не навечно. Ветер бросает ей пряди в лицо, как перчатку.
Шестая стена. Лили и других грузят в вагоны, загоняют, как скот. Потом долго-долго везут их куда-то в затхлом, пропитанном потом, кровью и страхом замкнутом пространстве. Вдруг поезд останавливается, двери раскрываются, и люди бегут, бездумно, безоглядно, на свободу, прочь от состава, врассыпную, в снег, к черному голому лесу вдали. И Лили толкают, она падает в снег, встает на ноги, бежит со всеми, когда сзади раздаются автоматные очереди. Падает сосед, потом она, почти не больно, только совсем невозможно становится бежать, и дышать, и свет меркнет.
Седьмая стена. Внизу плещется вода, холодная и темная. Руки Лили замерзли от прикосновения к металлическим перрилам моста. Но они так крепко сжаты — это привычка, привычка держаться. А страха уже давно нет, есть неверие в то, что хоть в чем-то есть смысл. Лили разжимает закоченевшие пальцы, улыбается и падает, падает и улыбается.
Восьмая стена. Лили хоронит ребенка. Слова окружающих режут ее фальшивым сочувствием, потому что никто из них не способен понять эту боль. Никто не знает глубины ее отчаяния и безумия. Она больше не принадлежит их миру. Она больше не принадлежит ничему, она чужая, одна, урод среди всех, урод, у которого вырвали сердце и закопали сейчас, засыпав землей и дав ему название на мраморной табличке сверху. Чтоб каждый знал, что здесь лежит сердце Лили, поливал цветочки, которые из него вырастут, обновлял краску на буквах, зажигал фонарики. Чтобы даже в темноте можно было ткнуть пальцем и сказать — вон там, видите, светится?
Страница 17 из 153
