Он был великим неудачником. Он собственноручно создал новое направление в литературе XX века и умер в убеждении, что жизнь была прожита напрасно.
Добавить в моё избранное
25 мин, 1 сек 4144
Особенно активен в этих читательских баталиях был некий Джон Расселл, чей поединок с Лавкрафтом продолжался несколько месяцев и закончился только в 1914 году (противники опубликовали в журнале написанное ими в соавторстве стихотворение, в котором заключали друг с другом перемирие).
Оригинальная сия дискуссия привлекла к Лавкрафту внимание активистов одного из любительских писательских сообществ. Эдвард Ф. Даас, президент так называемой United Amateur Press Association (UAPA), обратился к Лавкрафту с предложением присоединиться к их ассоциации. Лавкрафт предложение принял и в начале 1914 года влился в ряды UAPA.
Любительские объединения, одно из которых приютило неприкаянную душу будущего классика, создавались в основном для того, чтобы дать их участникам возможность реализовать свои творческие амбиции. Каждый из членов ассоциации выпускал собственное самодельное издание, как правило, тиражом в десять-пятнадцать экземпляров, и рассылал его другим участникам. Лавкрафт поначалу рассылал свои произведения (в основном стихи) и статьи для публикации в любительских журналах других членов UAPA, а с 1915 года начал издавать и свой собственный журнал «The Conservative», который, меняя периодичность, выходил вплоть до 1923 года (всего было выпущено 13 номеров). Кроме того, он присоединился к местному отделению Amateur Press Club и участвовал в издании его печатного органа «The Providence Amateur».
Позже Лавкрафт напишет об этом времени: «В 1914 году, когда дружественная рука любительского сообщества впервые простерлась ко мне, я почти утвердился в своем растительном существовании… Но с помощью соратников я вновь обрел вкус к жизни, не отягощенной чрезмерной скорбью, нашел новое применение моим способностям, и это дало мне ощущение, что усилия мои не так уж безнадежны. Впервые я смог почувствовать, что потуги мои на союз с искусствами были чем-то большим, чем крики вопиющего в невнемлющем мире…»
Одно из важных обстоятельств, надолго привязавших Лавкрафта к APA, заключалось в том, что ассоциация не просто давала выход его творческим устремлениям, но и создавала наиболее приемлемые для него условия общения с себе подобными. Он слишком привык к затворничеству, и быстрый переход от сумрака к свету был бы для него чрезмерно болезненным. Обмен письмами позволял находиться в контакте с единомышленниками, оставаясь в щадящей его чувствительность тени.
Однако его затворничество не было ни постоянным, ни абсолютным. Он посещал заседания клуба, он ходил в кино — даже опубликовал в «The Providence Amateur» стихотворение в честь Чарли Чаплина! После того, как 6 апреля 1917 года США вступили в войну с Германией, Лавкрафт решил пойти добровольцем в национальную гвардию — впрочем, мать без труда добилась того, чтобы он не прошел медкомиссию. В том же 1917 году UAPA избирает его своим президентом на годичный срок — правда, заочно.
Многократно приходилось читать в биографических и иных статьях, посвященных Лавкрафту, о его болезненном нежелании общаться с другими людьми и его добровольном заточении в Провиденсе. Велик был талант этого человека, если его проза бросила столь явный отсвет на его же собственную биографию!
«Несчастен тот, кому воспоминания о детских годах приносят лишь страх и печаль. Жалок тот, кто, оглядываясь, видит позади лишь нескончаемое одинокое существование в огромных мрачных залах с драпированными темнотой стенами и рядами навевающих тоску древних книг; бесконечное бессонное ожидание чего-то — чего? — в сумеречных рощах, среди наводящих благоговейный ужас деревьев, — огромных, причудливых, оплетенных лианами, безмолвно качающих в вышине искривленными ветвями… Вот как щедро был оделен я богами — одинокий, отвергнутый, сломленный, сдавшийся. Но отчаянно цепляюсь я даже за эти блеклые воспоминания, в них скрываюсь, бегу я мыслей о том, что случилось после…»
Вступительные абзацы «Изгоя» действительно настолько выразительны, что с трудом можно отрешиться от мысли, будто написаны они от лица самого автора. И все-таки это впечатление обманчиво. Конечно, ему комфортнее было переписываться с человеком, чем постоянно с ним общаться — но можно ли забыть о том, как Лавкрафт в 1932 году поехал в Новый Орлеан только чтобы повидаться с Э. Хоффманом Прайсом и проговорить с ним 25 часов кряду, без перерыва на сон… Безусловно, он любил свой город — достаточно прочитать изумительные описания Провиденса в«Истории болезни Чарлза Декстера Уорда», чтобы убедиться в этом раз и навсегда. Однако посетив в 1930 году Квебек, он пишет не менее вдохновенное «Описание Квебека» — просто так, для самого себя, не имея никаких видов на его публикацию… Старые американские города приводят его в такое же восхищение — Чарлстон, Сэйлем (превращенный воображением Лавкравта в Аркхэм), Марблхэд (послуживший прототипом Кингспорта), а большие — Нью-Йорк (в частности Бруклин), Филадельфия, — наводят тоску…
В ноябре 1916 года в журнале «United Amateur» был напечатан его давний рассказ«Алхимик».
Оригинальная сия дискуссия привлекла к Лавкрафту внимание активистов одного из любительских писательских сообществ. Эдвард Ф. Даас, президент так называемой United Amateur Press Association (UAPA), обратился к Лавкрафту с предложением присоединиться к их ассоциации. Лавкрафт предложение принял и в начале 1914 года влился в ряды UAPA.
Любительские объединения, одно из которых приютило неприкаянную душу будущего классика, создавались в основном для того, чтобы дать их участникам возможность реализовать свои творческие амбиции. Каждый из членов ассоциации выпускал собственное самодельное издание, как правило, тиражом в десять-пятнадцать экземпляров, и рассылал его другим участникам. Лавкрафт поначалу рассылал свои произведения (в основном стихи) и статьи для публикации в любительских журналах других членов UAPA, а с 1915 года начал издавать и свой собственный журнал «The Conservative», который, меняя периодичность, выходил вплоть до 1923 года (всего было выпущено 13 номеров). Кроме того, он присоединился к местному отделению Amateur Press Club и участвовал в издании его печатного органа «The Providence Amateur».
Позже Лавкрафт напишет об этом времени: «В 1914 году, когда дружественная рука любительского сообщества впервые простерлась ко мне, я почти утвердился в своем растительном существовании… Но с помощью соратников я вновь обрел вкус к жизни, не отягощенной чрезмерной скорбью, нашел новое применение моим способностям, и это дало мне ощущение, что усилия мои не так уж безнадежны. Впервые я смог почувствовать, что потуги мои на союз с искусствами были чем-то большим, чем крики вопиющего в невнемлющем мире…»
Одно из важных обстоятельств, надолго привязавших Лавкрафта к APA, заключалось в том, что ассоциация не просто давала выход его творческим устремлениям, но и создавала наиболее приемлемые для него условия общения с себе подобными. Он слишком привык к затворничеству, и быстрый переход от сумрака к свету был бы для него чрезмерно болезненным. Обмен письмами позволял находиться в контакте с единомышленниками, оставаясь в щадящей его чувствительность тени.
Однако его затворничество не было ни постоянным, ни абсолютным. Он посещал заседания клуба, он ходил в кино — даже опубликовал в «The Providence Amateur» стихотворение в честь Чарли Чаплина! После того, как 6 апреля 1917 года США вступили в войну с Германией, Лавкрафт решил пойти добровольцем в национальную гвардию — впрочем, мать без труда добилась того, чтобы он не прошел медкомиссию. В том же 1917 году UAPA избирает его своим президентом на годичный срок — правда, заочно.
Многократно приходилось читать в биографических и иных статьях, посвященных Лавкрафту, о его болезненном нежелании общаться с другими людьми и его добровольном заточении в Провиденсе. Велик был талант этого человека, если его проза бросила столь явный отсвет на его же собственную биографию!
«Несчастен тот, кому воспоминания о детских годах приносят лишь страх и печаль. Жалок тот, кто, оглядываясь, видит позади лишь нескончаемое одинокое существование в огромных мрачных залах с драпированными темнотой стенами и рядами навевающих тоску древних книг; бесконечное бессонное ожидание чего-то — чего? — в сумеречных рощах, среди наводящих благоговейный ужас деревьев, — огромных, причудливых, оплетенных лианами, безмолвно качающих в вышине искривленными ветвями… Вот как щедро был оделен я богами — одинокий, отвергнутый, сломленный, сдавшийся. Но отчаянно цепляюсь я даже за эти блеклые воспоминания, в них скрываюсь, бегу я мыслей о том, что случилось после…»
Вступительные абзацы «Изгоя» действительно настолько выразительны, что с трудом можно отрешиться от мысли, будто написаны они от лица самого автора. И все-таки это впечатление обманчиво. Конечно, ему комфортнее было переписываться с человеком, чем постоянно с ним общаться — но можно ли забыть о том, как Лавкрафт в 1932 году поехал в Новый Орлеан только чтобы повидаться с Э. Хоффманом Прайсом и проговорить с ним 25 часов кряду, без перерыва на сон… Безусловно, он любил свой город — достаточно прочитать изумительные описания Провиденса в«Истории болезни Чарлза Декстера Уорда», чтобы убедиться в этом раз и навсегда. Однако посетив в 1930 году Квебек, он пишет не менее вдохновенное «Описание Квебека» — просто так, для самого себя, не имея никаких видов на его публикацию… Старые американские города приводят его в такое же восхищение — Чарлстон, Сэйлем (превращенный воображением Лавкравта в Аркхэм), Марблхэд (послуживший прототипом Кингспорта), а большие — Нью-Йорк (в частности Бруклин), Филадельфия, — наводят тоску…
В ноябре 1916 года в журнале «United Amateur» был напечатан его давний рассказ«Алхимик».
Страница 3 из 8
