Первая ступень ада

Это был отрывистые, шипящие слова как будто ты змея, лежащая на сковороде: орашш, безал, порис кажется, так. Ты знаешь значения этих слов?

— Нет. Я не чего не помню, и если честно, то и не хочу вспоминать, — я всё помнил, конечно, помнил, но сказал так специально в надежде закрыть эту тему, я не хотел об этом говорить, чтобы не позволять себе представлять это нечто ужасное. Мне было больно и страшно об этом вспоминать, осознавая, что новый приступ будет ещё сильней предыдущего. Я так хотел от этого кошмара избавиться, что пошёл бы на любые жертвы. Врачи обещали вылечить, и я стану нормальным человеком. Но я слишком долго прожил в аду, и не знал, как это быть нормальным.

Рядом с нами за кухонным столом возле окна ел толстяк Олег. Мы его называли олигофрен или свиньёй из-за того что он смешивал в одной тарелке первое, второе и компот а сверху на это крошил хлеб и ел это всё без ложки руками. Олег посмотрел на нас своими хитрыми, маленькими, поросячьими глазками и непроизвольно хрюкнул, давясь от очередной порции еды.

— Чё ты уставился на меня? Я не картина чтоб меня разглядывать, — закричал я нервно, — отвернись, я тебе сказал!

Свин испугано отвернулся, и продолжал есть свои помои, жадно, запихивая их в рот как будто пытаются забрать у него.

Он выглядел отвратительно: всегда грязный, вечно голодный, тупой; жирная свинья, иначе про него и не скажешь. Его хрюкающий поросячий смех меня просто бесил, когда — нибудь, я точно его зарежу или вернее сказать заколю. При одном только взгляд в его сторону я выводил из себя.

На кухню зашёл Павел Сергеевич упитанный, солидный еврей. Он раньше работал детским психотерапевтом в частной поликлинике, а сейчас, когда вышел на пенсию даёт уроки музыки на дому. Все жильцы нашей коммуналки его уважали и прислушивались к его советам. Он сдвинул свои очки на нос и высокомерно, как мог делать только он, обратился ко мне:

— Голубчик, что за крики? Вы помните, что было вчера?

— Нет — коротко бросил я, глядя себе в миску, зная, что на этом разговор не закончится, как бы я этого не хотел.

— Ваши приступы с каждым разом становятся всё сильней и сильней. Вам так не кажется?

— Да я это заметил!— коротко отрезал я.

— Надо что-то с этим делать. Я лично очень устал от этих криков и всего сопутствующего им.

— Да но что…? Врачи давно уже отказались от меня.

Он наморщил лоб

— Я, кажется, знаю, как вам помочь! Зайдите ко мне завтра часиков так… — он на секунду задумался, свёл брови вместе, направив взгляд в потолок, поднёс пальцы, ко рту, сжимая нижнею губу и произнес, переводя взгляд на меня — в 5 вечера. Вас это устроит?

— Да, конечно!

— Ну, вот и отлично. Посмотрим, чем я смогу вам помочь.

На кухню зашёл «дядюшка смерть» маленького роста, скрюченный, всегда опирающийся на палку старик. Он всегда смотрел себе под ноги и никогда на собеседника. Никто не знал, как его зовут да не и хотели знать, просто звали его«дядюшка смерть» за то, что он всегда повторял одно и тоже: мы скоро все умрём. Никто не воспринимал его всерьёз, всегда над ним смеялись и кривляли. А он как будто завороженный повторял одно и то же: мы скоро все умрём.

— Что вам дедушка? — обратился я к нему.

— Чаю. Хочу чаю, — тихо еле слышно проскрипел он.

Мы дали ему кипяточку, и он ушёл. На кухне опять остались мы с Сергеем и продолжили свою беседу за кружкой чая.

— Как же я тебе завидую — искренне сказал я.

Брови его резко подлетели вверх от удивления. У Сергея глаза бегали из стороны в сторону. Он-то смотрел мне в глаза, то отводил взгляд в сторону. По всему было видно, он был в замешательстве и не знал, как реагировать на такое заявление.

— Но чему ты завидуешь? Моя жизнь отстой.

— Может, это и так, но ты принадлежишь сам себе, и у тебя нет внезапных беспричинных приступов страха, как у меня. Ты даже не можешь себе представить, как бы я хотел оказаться на твоём месте. Я всё на свете отдал бы за то, чтобы стать нормальным, обычным как все.

Мы ещё долго болтали с Сержем, я любил его так называть, а он просто ненавидел это, и я об этом знал и специально его злил. Когда мне надоело, и устал от разговора, я вышел на улицу. Был вечер, уже смеркалось, я сел на лавочку возле подъезда, ночь ожидалось тёплой. Рядом на скамейке сидел дед Миша в своей драной фуфайке времён второй мировой войны, наверно. Сколько его помню, он всегда в ней ходил зимой и летом, осенью и весной. Вероятно, он её с фронта с собой принёс так в ней постоянно и ходил. Он пыхтел своим вонючим Беломором и тихо бурчал себе под нос: «Стрелять вас, уродов, всех надо. Вот был бы у меня автомат, я бы всех вас поставил к стенке. Правильно делал товарищ Сталин, что сажал вас в тюрьмы и ссылал в лагеря». А когда дед Миша выпьет лишнего, так начинает на всех орать, при этом, представляя в своих руках оружие, добавлял: Тра-та-та.