В девятом часу утра 8 ноября 1850 г. Александр Васильевич Сухово-Кобылин, крупный помещик и известный представитель московского дворянства, приехал в московский дом графа Гудовича. Он намеревался встретиться с квартировавшей там француженкой Луизой Дюманш (другие возможные написания фамилии — Диманш и Деманш), но встретившая его горничная ответила, что хозяйка ушла из дому накануне около 22.00 и до сих пор не вернулась.
Добавить в моё избранное
85 мин, 22 сек 14634
Но даже не этим допрос 5 декабря важен для понимания фабулы расследования. Дело в том, что именно на этом допросе следствие впервые заинтересовалось письмами, найденном в бумагах Сухово-Кобылина. Первое из двух писем на французском языке содержало упреки в адрес Симон-Дюманш и выглядело закамуфлированной угрозой в ее адрес. Текст второго, также адресованного без всяких сомнений Луизе Симон-Дюманш, был таков: «Милая маменька, мне придется на несколько дней остаться в Москве. Зная, что Вы остались на даче лишь для разыгрывания своих фарсов и чтобы внимать голосу страсти, который, увы, называет Вам не мое имя но имя другого! — я предпочитаю призвать Вас к себе, чтобы иметь неблагодарную и вероломную женщину в поле моего зрения и на расстоянии моего кастильского кинжала. Возвращайтесь и тррррр… пещите».
Сухово-Кобылин дал довольно неуклюжие объяснения содержанию писем. О первом он высказался так: «не могу определить в какое время и по какому поводу оно писано». О содержании второго Александр Васильевич высказался более пространно: «письмо шутливое, что оказывается и из выражений оного — впрочем, подобные шутки он довольно часто употреблял с нею, как словесно, так и письменно, а к следствию сия шуточная угроза нисколько не может относиться к совершенному над ней убийству». Вот так! Назвать женщину «неблагодарной» и«вероломной» — это значит просто-напросто удачно пошутить!
Впрочем, никаких видимых последствий этот допрос не имел. Сухово-Кобылин остался под подпиской о невыезде, а все обвиняемые — под стражей. Так миновал декабрь, начался новый — 1851 год. Дело готовилось к передаче в суд, причем мотивом убийства по-прежнему называлась жестокость француженки в отношении слуг. Сухово-Кобылин почувствовал, что оглашение подобного мотива уничтожит его репутацию точно также, как в свое время убийство любовницы графа Аракчеева — Настасьи Шумской — его крепостными безвозвратно скомпрометировало всесильного временщика. В самом деле, если в суде официально будет заявлено, что Сухово-Кобылин собственноручно избивал слуг, а любовница его безнаказанно хлестала их по щекам, била половой щеткой, швыряла в них тарелки и пр., то на репутации благовоспитанного денди можно было «ставить крест». И пусть во многих московских домах хозяева били своих слуг, но не во всех слуги резали хозяев!
Руководствуясь именно этими соображениями, Сухово-Кобылин 18 марта 1851 г. неожиданно представил Следственной комиссии весьма пространный документ, названный им «объяснение». По сути своей это было заявление, в котором Сухово-Кобылин обосновывал наличие у обвиняемых иного мотива убийства — корыстного — не имевшего к мести никакого отношения. Автор утверждал, что Ефим Егоров, инициатор убийства, задолго до преступления стал нуждаться в деньгах; он брал взаймы крупные суммы и при этом упоминал, что вскоре «получит большой куш» из которого и вернет все долги. После убийства Симон-Дюманш Ефим Егоров, якобы, ходил по знакомым и предлагал в заклад, либо на продажу золотые часы (как известно из описи вещей погибшей ее золотые часы пропали). Кроме того, после убийства француженки Егоров появлялся у разных людей и просил их разменять 50 руб. ассигнацию. Фактически Сухово-Кобылин написал донос на обвиняемого, посредством которого предпологал направить следствие в новое русло.
Примечательно, что даже в этом документе — без сомнения, весьма важном для его автора! — Сухово-Кобылин не удержался от циничного вранья. В своем «объяснении» он в который уже раз постарался убедить следователей в своих сугубо платонических чувствах к Симон-Дюманш и не без притворной горечи упомянул о«близких и дружественных отношениях ее к нему в течение осьми с лишком лет, которым людская молва дала неприличное для женщины толкование»!
Дабы придать своему сочинению побольше убедительности Сухово-Кобылин постарался доказать факт хищения денег у Симон-Дюманш. Сделать это было непросто, поскольку оба осмотра квартиры погибшей и ее вещей в ноябре 1850 г. проводились под запись в протоколах и притом в присутствии свидетелей, среди которых были как сам Александр Васильевич, так и его зять Петров-Соловово. Поэтому Сухово-Кобылин начал, как говорится, «заводить рака за камень» издалека; дескать, он«ясно припоминает, что собственное его заемное письмо видел он на полке в углу развернутым и как бы брошенным, а белье (на полке шифоньера) все перебитым. Ему же самому достоверно известно, что порядок именно в шифоньерке Деманш превосходил всякое воображение». Дальше больше. Сухово-Кобылин решил указать следователям на отсутствие наличных денег в квартире убитой, а затем привел весьма обстоятельный список вещей, которые, по его мнению, похитили убийцы. В этом списке под пунктом «Ж)» упомянуто…«белье, кружева и платья, которых замечен значительный недостаток». Заявитель не поленился оценить стоимость похищенного, которая составила «по самой умеренной цене 1000 руб. сер».
Примечательно, что сам Сухово-Кобылин ничуть не чувствовал курьезности сделанного им заявления.
Сухово-Кобылин дал довольно неуклюжие объяснения содержанию писем. О первом он высказался так: «не могу определить в какое время и по какому поводу оно писано». О содержании второго Александр Васильевич высказался более пространно: «письмо шутливое, что оказывается и из выражений оного — впрочем, подобные шутки он довольно часто употреблял с нею, как словесно, так и письменно, а к следствию сия шуточная угроза нисколько не может относиться к совершенному над ней убийству». Вот так! Назвать женщину «неблагодарной» и«вероломной» — это значит просто-напросто удачно пошутить!
Впрочем, никаких видимых последствий этот допрос не имел. Сухово-Кобылин остался под подпиской о невыезде, а все обвиняемые — под стражей. Так миновал декабрь, начался новый — 1851 год. Дело готовилось к передаче в суд, причем мотивом убийства по-прежнему называлась жестокость француженки в отношении слуг. Сухово-Кобылин почувствовал, что оглашение подобного мотива уничтожит его репутацию точно также, как в свое время убийство любовницы графа Аракчеева — Настасьи Шумской — его крепостными безвозвратно скомпрометировало всесильного временщика. В самом деле, если в суде официально будет заявлено, что Сухово-Кобылин собственноручно избивал слуг, а любовница его безнаказанно хлестала их по щекам, била половой щеткой, швыряла в них тарелки и пр., то на репутации благовоспитанного денди можно было «ставить крест». И пусть во многих московских домах хозяева били своих слуг, но не во всех слуги резали хозяев!
Руководствуясь именно этими соображениями, Сухово-Кобылин 18 марта 1851 г. неожиданно представил Следственной комиссии весьма пространный документ, названный им «объяснение». По сути своей это было заявление, в котором Сухово-Кобылин обосновывал наличие у обвиняемых иного мотива убийства — корыстного — не имевшего к мести никакого отношения. Автор утверждал, что Ефим Егоров, инициатор убийства, задолго до преступления стал нуждаться в деньгах; он брал взаймы крупные суммы и при этом упоминал, что вскоре «получит большой куш» из которого и вернет все долги. После убийства Симон-Дюманш Ефим Егоров, якобы, ходил по знакомым и предлагал в заклад, либо на продажу золотые часы (как известно из описи вещей погибшей ее золотые часы пропали). Кроме того, после убийства француженки Егоров появлялся у разных людей и просил их разменять 50 руб. ассигнацию. Фактически Сухово-Кобылин написал донос на обвиняемого, посредством которого предпологал направить следствие в новое русло.
Примечательно, что даже в этом документе — без сомнения, весьма важном для его автора! — Сухово-Кобылин не удержался от циничного вранья. В своем «объяснении» он в который уже раз постарался убедить следователей в своих сугубо платонических чувствах к Симон-Дюманш и не без притворной горечи упомянул о«близких и дружественных отношениях ее к нему в течение осьми с лишком лет, которым людская молва дала неприличное для женщины толкование»!
Дабы придать своему сочинению побольше убедительности Сухово-Кобылин постарался доказать факт хищения денег у Симон-Дюманш. Сделать это было непросто, поскольку оба осмотра квартиры погибшей и ее вещей в ноябре 1850 г. проводились под запись в протоколах и притом в присутствии свидетелей, среди которых были как сам Александр Васильевич, так и его зять Петров-Соловово. Поэтому Сухово-Кобылин начал, как говорится, «заводить рака за камень» издалека; дескать, он«ясно припоминает, что собственное его заемное письмо видел он на полке в углу развернутым и как бы брошенным, а белье (на полке шифоньера) все перебитым. Ему же самому достоверно известно, что порядок именно в шифоньерке Деманш превосходил всякое воображение». Дальше больше. Сухово-Кобылин решил указать следователям на отсутствие наличных денег в квартире убитой, а затем привел весьма обстоятельный список вещей, которые, по его мнению, похитили убийцы. В этом списке под пунктом «Ж)» упомянуто…«белье, кружева и платья, которых замечен значительный недостаток». Заявитель не поленился оценить стоимость похищенного, которая составила «по самой умеренной цене 1000 руб. сер».
Примечательно, что сам Сухово-Кобылин ничуть не чувствовал курьезности сделанного им заявления.
Страница 12 из 26
