В девятом часу утра 8 ноября 1850 г. Александр Васильевич Сухово-Кобылин, крупный помещик и известный представитель московского дворянства, приехал в московский дом графа Гудовича. Он намеревался встретиться с квартировавшей там француженкой Луизой Дюманш (другие возможные написания фамилии — Диманш и Деманш), но встретившая его горничная ответила, что хозяйка ушла из дому накануне около 22.00 и до сих пор не вернулась.
Добавить в моё избранное
85 мин, 22 сек 14633
А поскольку убийца на него позарился, значит следов крови на салопе не было, и потому можно с уверенностью утверждать, что убийство было осуществлено в помещении.
Но совсем не так, как об этом рассказывали обвиняемые. Во-первых, доктора ничего не сказали о попытке душения погибшей; не подлежит сомнению, что если бы такая попытка действительно была бы предпринята, ее следы не остались бы незамечеными. К середине 19-го века судебная медицина могла распознавать симптомы душения без особых затруднений. Во-вторых, ранение шеи было прижизненным, очень кровавым и нанесено оно было в тот момент, когда Симон-Деманш находилась в вертикальном положении — об этом с очевидностью свидетельствовали обширные потеки крови на одежде — юбках и рубашках — погибшей женщины. Если бы рана на шее действительно была нанесена так, как это утверждал Ефим Егоров, никогда бы столь обширных следов крови на одежде не осталось бы.
Но в тот момент никто из следователей не захотел размышлять в этом направлении. Убийцы были названы, дело представлялось ясным, а стало быть ломать голову было уже не над чем. Уже 22 ноября 1850 г. — на следующий день после допросов в Следственной комиссии обвиняемых — Сухово-Кобылин был освобожден из-под стражи под подписку о невыезде. Мнение московского высшего общества моментально переменилось — Сухово-Кобылина везде встречали как человека незаслуженно пострадавшего от полицейского произвола. В каждом салоне он велеречиво рассказывал о нравах полицейских, клянчивших взятки, и живописал о страданиях в застенках, которые мужественно претерпевал 6 дней (с 16 по 22 ноября). Тут можно процитировать любопытный фрагмент из донесения жандармского генерал-лейтенанта С. В. Перфильева, который 24 ноября 1850 г. такими словами сообщал в столицу шефу жандармов графу А. Ф. Орлову циркулирующие в московском обществе сплетни: «говорят: следователь, частный пристав Хотинский едва ли смог соблюсти ту деликатную осторожность, как в разговорах, так и в самих действиях, которыми бы не оскорблялся не только невинный, но и самый виновный, принадлежащий по рождению, состоянию и воспитанию к высшему классу. Все это относится к тому, что им задержан был Кобылин и привлечена к делу Нарышкина;».
Далее расследование покатилось по накатанной колее: в последние дни ноября 1850 г. все обвиняемые побывали на передопросах, в ходе которых отвечали на уточняющие вопросы следователей относительно мотивов убийства Симон-Деманш. Самым кратким в ответах оказался Галактион Кузьмин, заявивший членам Следственной комиссии, что «Диманш его очень часто бивала и большей частью безвинно». Наиболее развернутые показания дал Ефим Егоров, поименно назвавший четырех крепостных девушек, пострадавших за последние годы по вине француженки.
Члены комиссии чрезвычайно заинтересовались этим обстоятельством и 5 декабря вызвали на допрос Сухово-Кобылина. Его попросили ответить на ряд вопросов, связанных с условиями жизни слуг Деманш. Напомним, все они были крепостными Сухово-Кобылина и хозяин по закону нес ответственность за их жизнь и здоровье.
Надо сказать, что о фактах избиения Луизой своих слуг московские власти были прекрасно осведомлены: еще 11 января 1850 г. (т. е. за 10 месяцев до убийства француженки) 24-летняя Настасья Никифорова, служанка Симон-Дюманш, принесла официальную жалобу московскому военному Губернатру графу Закревскому на постоянные побои со стороны хозяйки. Проведенное расследование подтвердило обоснованность жалобы. Причем, о постоянных избиениях Луизой слуг властям сообщили не только сами слуги, но и соседи (что лишний раз подтверждает прекрасную звукопроницаемость стен, о чем уже упоминалось выше). Симон-Дюманш признала себя виновной, заплатила Никифоровой 10 руб. серебром и дала московским властям официальную подписку в том, что «от ссор будет воздерживаться».
Именно поэтому в ходе допроса 5 декабря 1850 г. Сухово-Кобылину было невозможно утверждать, будто прислуга Симон-Дюманш возвела на нее «напраслину». Он довольно неопределенно высказался в том духе, что ему, дескать, дворня никогда на Симон-Дюманш не жаловалась. И стремясь убедить следователей в своем добром отношении к прислуге, Сухово-Кобылин высокопарно заявил, что «с тех пор, как он управляет домом своим, никто ни из людей его, ни из живших у Деманш слуг наказан не был». Трудно сказать, поверили ли этому допрашивавшие, но из дневника старшей сестры Сухово-Кобылина — Елизаветы — мы знаем как в действительности вел себя в домашней обстановке этот человек: «Он стал еще более требовательным, еще большим формалистом и, главное, большим деспотом. Теперь раздается кричащий голос не маменьки уже, а его; вне себя от возмущения он дает пощечины (прислуге — прим. murder's site) и бьет тарелки». Такой вот милый потомственный дворянин, окончивший два университета и никогда не наказывавший слуг! Впрочем, можно допустить, что бить крепостных девок по щекам и швырять им в головы тарелки в понимании Александра Васильевича вовсе не было наказанием!
Но совсем не так, как об этом рассказывали обвиняемые. Во-первых, доктора ничего не сказали о попытке душения погибшей; не подлежит сомнению, что если бы такая попытка действительно была бы предпринята, ее следы не остались бы незамечеными. К середине 19-го века судебная медицина могла распознавать симптомы душения без особых затруднений. Во-вторых, ранение шеи было прижизненным, очень кровавым и нанесено оно было в тот момент, когда Симон-Деманш находилась в вертикальном положении — об этом с очевидностью свидетельствовали обширные потеки крови на одежде — юбках и рубашках — погибшей женщины. Если бы рана на шее действительно была нанесена так, как это утверждал Ефим Егоров, никогда бы столь обширных следов крови на одежде не осталось бы.
Но в тот момент никто из следователей не захотел размышлять в этом направлении. Убийцы были названы, дело представлялось ясным, а стало быть ломать голову было уже не над чем. Уже 22 ноября 1850 г. — на следующий день после допросов в Следственной комиссии обвиняемых — Сухово-Кобылин был освобожден из-под стражи под подписку о невыезде. Мнение московского высшего общества моментально переменилось — Сухово-Кобылина везде встречали как человека незаслуженно пострадавшего от полицейского произвола. В каждом салоне он велеречиво рассказывал о нравах полицейских, клянчивших взятки, и живописал о страданиях в застенках, которые мужественно претерпевал 6 дней (с 16 по 22 ноября). Тут можно процитировать любопытный фрагмент из донесения жандармского генерал-лейтенанта С. В. Перфильева, который 24 ноября 1850 г. такими словами сообщал в столицу шефу жандармов графу А. Ф. Орлову циркулирующие в московском обществе сплетни: «говорят: следователь, частный пристав Хотинский едва ли смог соблюсти ту деликатную осторожность, как в разговорах, так и в самих действиях, которыми бы не оскорблялся не только невинный, но и самый виновный, принадлежащий по рождению, состоянию и воспитанию к высшему классу. Все это относится к тому, что им задержан был Кобылин и привлечена к делу Нарышкина;».
Далее расследование покатилось по накатанной колее: в последние дни ноября 1850 г. все обвиняемые побывали на передопросах, в ходе которых отвечали на уточняющие вопросы следователей относительно мотивов убийства Симон-Деманш. Самым кратким в ответах оказался Галактион Кузьмин, заявивший членам Следственной комиссии, что «Диманш его очень часто бивала и большей частью безвинно». Наиболее развернутые показания дал Ефим Егоров, поименно назвавший четырех крепостных девушек, пострадавших за последние годы по вине француженки.
Члены комиссии чрезвычайно заинтересовались этим обстоятельством и 5 декабря вызвали на допрос Сухово-Кобылина. Его попросили ответить на ряд вопросов, связанных с условиями жизни слуг Деманш. Напомним, все они были крепостными Сухово-Кобылина и хозяин по закону нес ответственность за их жизнь и здоровье.
Надо сказать, что о фактах избиения Луизой своих слуг московские власти были прекрасно осведомлены: еще 11 января 1850 г. (т. е. за 10 месяцев до убийства француженки) 24-летняя Настасья Никифорова, служанка Симон-Дюманш, принесла официальную жалобу московскому военному Губернатру графу Закревскому на постоянные побои со стороны хозяйки. Проведенное расследование подтвердило обоснованность жалобы. Причем, о постоянных избиениях Луизой слуг властям сообщили не только сами слуги, но и соседи (что лишний раз подтверждает прекрасную звукопроницаемость стен, о чем уже упоминалось выше). Симон-Дюманш признала себя виновной, заплатила Никифоровой 10 руб. серебром и дала московским властям официальную подписку в том, что «от ссор будет воздерживаться».
Именно поэтому в ходе допроса 5 декабря 1850 г. Сухово-Кобылину было невозможно утверждать, будто прислуга Симон-Дюманш возвела на нее «напраслину». Он довольно неопределенно высказался в том духе, что ему, дескать, дворня никогда на Симон-Дюманш не жаловалась. И стремясь убедить следователей в своем добром отношении к прислуге, Сухово-Кобылин высокопарно заявил, что «с тех пор, как он управляет домом своим, никто ни из людей его, ни из живших у Деманш слуг наказан не был». Трудно сказать, поверили ли этому допрашивавшие, но из дневника старшей сестры Сухово-Кобылина — Елизаветы — мы знаем как в действительности вел себя в домашней обстановке этот человек: «Он стал еще более требовательным, еще большим формалистом и, главное, большим деспотом. Теперь раздается кричащий голос не маменьки уже, а его; вне себя от возмущения он дает пощечины (прислуге — прим. murder's site) и бьет тарелки». Такой вот милый потомственный дворянин, окончивший два университета и никогда не наказывавший слуг! Впрочем, можно допустить, что бить крепостных девок по щекам и швырять им в головы тарелки в понимании Александра Васильевича вовсе не было наказанием!
Страница 11 из 26
