В девятом часу утра 8 ноября 1850 г. Александр Васильевич Сухово-Кобылин, крупный помещик и известный представитель московского дворянства, приехал в московский дом графа Гудовича. Он намеревался встретиться с квартировавшей там француженкой Луизой Дюманш (другие возможные написания фамилии — Диманш и Деманш), но встретившая его горничная ответила, что хозяйка ушла из дому накануне около 22.00 и до сих пор не вернулась.
Добавить в моё избранное
85 мин, 22 сек 14641
Вручением министру своей «записки» Сухово-Кобылин поставил себя в положение весьма двусмысленное: фактически он самозванно присвоил себе роль следователя, явился к министру и предложил безо всякого доследования поверить ему на слово, что крепостные виновны во всем. Очень странный поступок, особенно принимая во внимание, что сам Сухово-Кобылин был некогда подозреваемым по этому делу, а теперь являлся свидетелем; в любом случае он был лицом заинтересованным во вполне определенном исходе следствия и суда.
Министр юстиции, разумеется, все это прекрасно понимал. Панин не имел никаких оснований оспаривать предложенную Сенатом процедуру доследования, а потому он принял Сухово-Кобылина весьма прохладно. Принятые от последнего «записку» и«прошение» Панин передал в свою канцелярию и уже 20 августа эти бумаги были формально приобщены к делу.
Вместе с тем, министр юстиции, занимавший свою должность с 1839 г., был прекрасно осведомлен о том, что Сухово-Кобылин двумя годами ранее обращался к Императору с просьбой оградить его от полицейского произвола. И нельзя было исключать, что к подобному приему он не прибегнет еще раз. Поэтому министр юстиции попросил обер-прокурора Сената Кастора Никифоровича Лебедева ознакомиться с следственными материалами и высказать свое мнение о том, сколь компетентно провела свою работу комиссия Шмакова.
Обер-прокурор представил доклад, в котором подробно разобрал основные моменты «дела Симон-Дюманш». Он несомненно старался быть объективным и это желание предопределило ту двойственность, которую содержали выводы Лебедева. С одной стороны, обер-прокурор выразил сомнение в том, что осужденные слуги в самом деле подвергались притеснениям со стороны полиции. В силу это Кастор Никифорович Лебедев был не склонен верить в искренность их жалоб в Сенат. С другой стороны, обер-прокурор совершенно справедливо указал на явные недочеты расследования, которые сами следователи почему-то предпочитали не замечать. К этим недочетам следовало отнести неопределенность аутопсии, так и не разъяснившей однозначно отчего же именно последовала смерть Дюманш (от удушения или удара ножом в горло), а также странное невнимание комиссии Шмакова к переписке Сухово-Кобылина, способной многое объяснить в отношениях последнего с женщинами вообще и с погибшей француженкой в частности. Лебедев совершенно справедливо указал на лживость многих заявлений Сухово-Кобылина, так и непризнавшего существование интимных отношений с Симон-Дюманш. Более того, обер-прокурор даже предположил, что сожительство Сухово-Кобылина с Симон-Дюманш к моменту убийства последней уже прекратилось ввиду нежелания первого («он всегда мог разорвать эту связь и, по-видимому, разрыв последовал незадолго до рассматриваемых событий»). Никто до Лебедева подобных предположений не делал. Легко понять, что такого рода догадки были весьма опасны для Сухово-Кобылина, поскольку объясняли существование серьезного мотива убийства, совершенно не изученного следователями.
Особо Лебедев рассмотрел жалобы Сухово-Кобылина на действия полиции и, якобы, причиненные ему оскорбления и неудобства. Обер-прокурор совершенно справедливо указал в своем докладе на полную необоснованность высказанных претензий. В целом же, Кастор Никифорович Лебедев склонялся к тому, что убийство Симон-Дюманш совершили ее слуги, уже осужденные решением Уголовной Палаты, а потому доследование не имеет смысла («новое дополнение не приведет к более положительному дознанию истины»).
Надо сказать, что Александр Васильевич Сухово-Кобылин был чрезвычайно раздосадован появлением доклада Лебедева. Хотя в целом обер-прокурор не высказал никаких подозрений в его адрес, Сухово-Кобылин на всю жизнь затаил обиду на Лебедева и даже спустя многие годы с крайним раздражением вспоминал этого человека. Из воспоминаний современников Сухово-Кобылина известно, что Александр Васильевич любил сетовать на продажность российских юристов и сенаторов, которые в его саркастических рассказах всегда оказывались не иначе как циниками и взяточниками, стремившимися оклеватать безвинно страдавшего Сухово-Кобылина; так вот обер-прокурор Сената в этих воспоминаниях оказывался едва ли не самым отвратительным из сомна упомянутых проходимцев. Однако, подобный взгляд на сенатров вообще и обер-прокурора в частности, едва ли справедлив. Доклад Лебедева — это следует подчеркнуть еще раз! — отнюдь не был направлен против Сухово-Кобылина и ни в чем его не обвинял, вскрывая же ошибки московских следователей, обер-прокурор поступал как честный чиновник.
Однако, по иронии судьбы, в те самые дни, когда Сухово-Кобылин и Кастор Лебедев готовили свои записки для министра юстиции, за сотни верст от столицы Империи, в городе Ярославле, разворачивались неординарные события, определенным образом повлиявшие на дальнейший ход «дела Симон-Дюманш». В августе 1853 г. там была арестована группа мошенников, пытавшихся оформить в заклад не принадлежавшую им недвижимость.
Министр юстиции, разумеется, все это прекрасно понимал. Панин не имел никаких оснований оспаривать предложенную Сенатом процедуру доследования, а потому он принял Сухово-Кобылина весьма прохладно. Принятые от последнего «записку» и«прошение» Панин передал в свою канцелярию и уже 20 августа эти бумаги были формально приобщены к делу.
Вместе с тем, министр юстиции, занимавший свою должность с 1839 г., был прекрасно осведомлен о том, что Сухово-Кобылин двумя годами ранее обращался к Императору с просьбой оградить его от полицейского произвола. И нельзя было исключать, что к подобному приему он не прибегнет еще раз. Поэтому министр юстиции попросил обер-прокурора Сената Кастора Никифоровича Лебедева ознакомиться с следственными материалами и высказать свое мнение о том, сколь компетентно провела свою работу комиссия Шмакова.
Обер-прокурор представил доклад, в котором подробно разобрал основные моменты «дела Симон-Дюманш». Он несомненно старался быть объективным и это желание предопределило ту двойственность, которую содержали выводы Лебедева. С одной стороны, обер-прокурор выразил сомнение в том, что осужденные слуги в самом деле подвергались притеснениям со стороны полиции. В силу это Кастор Никифорович Лебедев был не склонен верить в искренность их жалоб в Сенат. С другой стороны, обер-прокурор совершенно справедливо указал на явные недочеты расследования, которые сами следователи почему-то предпочитали не замечать. К этим недочетам следовало отнести неопределенность аутопсии, так и не разъяснившей однозначно отчего же именно последовала смерть Дюманш (от удушения или удара ножом в горло), а также странное невнимание комиссии Шмакова к переписке Сухово-Кобылина, способной многое объяснить в отношениях последнего с женщинами вообще и с погибшей француженкой в частности. Лебедев совершенно справедливо указал на лживость многих заявлений Сухово-Кобылина, так и непризнавшего существование интимных отношений с Симон-Дюманш. Более того, обер-прокурор даже предположил, что сожительство Сухово-Кобылина с Симон-Дюманш к моменту убийства последней уже прекратилось ввиду нежелания первого («он всегда мог разорвать эту связь и, по-видимому, разрыв последовал незадолго до рассматриваемых событий»). Никто до Лебедева подобных предположений не делал. Легко понять, что такого рода догадки были весьма опасны для Сухово-Кобылина, поскольку объясняли существование серьезного мотива убийства, совершенно не изученного следователями.
Особо Лебедев рассмотрел жалобы Сухово-Кобылина на действия полиции и, якобы, причиненные ему оскорбления и неудобства. Обер-прокурор совершенно справедливо указал в своем докладе на полную необоснованность высказанных претензий. В целом же, Кастор Никифорович Лебедев склонялся к тому, что убийство Симон-Дюманш совершили ее слуги, уже осужденные решением Уголовной Палаты, а потому доследование не имеет смысла («новое дополнение не приведет к более положительному дознанию истины»).
Надо сказать, что Александр Васильевич Сухово-Кобылин был чрезвычайно раздосадован появлением доклада Лебедева. Хотя в целом обер-прокурор не высказал никаких подозрений в его адрес, Сухово-Кобылин на всю жизнь затаил обиду на Лебедева и даже спустя многие годы с крайним раздражением вспоминал этого человека. Из воспоминаний современников Сухово-Кобылина известно, что Александр Васильевич любил сетовать на продажность российских юристов и сенаторов, которые в его саркастических рассказах всегда оказывались не иначе как циниками и взяточниками, стремившимися оклеватать безвинно страдавшего Сухово-Кобылина; так вот обер-прокурор Сената в этих воспоминаниях оказывался едва ли не самым отвратительным из сомна упомянутых проходимцев. Однако, подобный взгляд на сенатров вообще и обер-прокурора в частности, едва ли справедлив. Доклад Лебедева — это следует подчеркнуть еще раз! — отнюдь не был направлен против Сухово-Кобылина и ни в чем его не обвинял, вскрывая же ошибки московских следователей, обер-прокурор поступал как честный чиновник.
Однако, по иронии судьбы, в те самые дни, когда Сухово-Кобылин и Кастор Лебедев готовили свои записки для министра юстиции, за сотни верст от столицы Империи, в городе Ярославле, разворачивались неординарные события, определенным образом повлиявшие на дальнейший ход «дела Симон-Дюманш». В августе 1853 г. там была арестована группа мошенников, пытавшихся оформить в заклад не принадлежавшую им недвижимость.
Страница 18 из 26
