Начало 90-х годов 19-го столетия для жителей Вятской губернии выдалось непростым. Два подряд неурожайных года сильно ударили по достатку крестьянских хозяйств, а двинувшаяся летом 1891 г. по Волге и Каме эпидемия тифа грозила выкосить все трудоспособное население. Чтобы помочь жителям края государство стало выдавать всем нуждающимся беспроцентные «хлебные ссуды». Полученное зерно м.б. потратить на посев или на пропитание; государство никак не ограничивало крестьян в этом вопросе, что, конечно же, явилось немалым подспорьем для нуждающихся людей.
Добавить в моё избранное
78 мин, 24 сек 1173
И длиной, и цветом найденный волос, как без труда догадается проницательный читатель, полностью соответствовал волосам Конона Матюнина (напомним, что под трупом была найдена прядь светлых волос, принадлежавших, видимо, убитому, который носил волосы до плеч).
Так кстати сделанная находка, видимо, смутила даже помощника прокурора Раевского. Во всяком случае, он не выписал ордер на обыск шалаша Дмитриева даже задним числом. Хотя вполне мог это сделать. Седой волос, признанный всеми именно волосом с головы Конона Матюнина, попал в разряд важнейших улик, призванных изобличить преступников. Но при этом никакого документа, формально объясняющего появление в деле этой улики, составлено так и не было. Улика появилась сама собой, из неоткуда; шёл пристав по Старым Мултанам, заглянул в сад к арестованному Дмитриеву, а там шалашик, залез в шалашик, а там волос, прилипший к перекладине!… И больше двух лет никто этого волоса заметить не мог.
Следующим этапом в работе неугомонного пристава Шмелёва была необыкновенная по своему изяществу комбинация с обнаружением свидетеля по фамилии Голова. Хотя окровавленный волос и казался сам по себе красноречивой уликой, но его было всё же маловато для гарантированного осуждения обвиняемых. Поэтому весной 1894 г. елабужская полиция получила анонимное письмо, гласившее, что в сарапульском исправительном доме дожидается отправки в Сибирь некий осуждённый, знающий правду об убийстве в Старом Мултане христианина. Этим-то осуждённым и был бывший солдат Голова. Перефразируя известный слоган времён коммунистического агитпропа можно сказать, что в данном случае анонимка оказалась «не догмой, а руководством к действию».
Шмелёв отыскал арестанта и сумел развязать тому язык. В ходе трёх допросов свидетель рассказал следующее: в ночь с 4 на 5 мая он видел как группа вотяков, жителей Старого Мултана, убила нищего бродягу, проходившего через село. Убийство по словам Головы произошло в родовом шалаше Моисея Дмитриева; человек, приведенный на заклание, был раздет по пояс и подвешен вверх ногами под коньком крыши; в таком положении вотяки сначала отрезали ему голову, а затем истыкали живот ножами; стекавшую кровь они собирали в подставленный таз и мелкие плошки. Вотяки, по уверениям Головы, приносили в ту ночь жертву своему языческому богу Курбану; этот бог требует в качестве дара себе именно голову и кровь жертвы. Напуганный жутким зрелищем свидетель бежал той же ночью из деревни и, разумеется, никому своей тайны не открывал. Голова утверждал, что не разглядел толком людей, участвовавших в страшном ритуале, но не сомневался в том, что среди них был Андрей Григорьев, главный колдун Старого Мултана. Его он запомнил по седой как лунь голове.
Показания свидетеля были составлены очень ловко. В них полностью оказался обойден вопрос об извлечении внутренних органов из трупа: кто это сделал, на каком этапе преступления и зачем осталось непонятным. Голова, якобы, покинул своё наблюдательное место до того, как вотяки закончили обряд и поэтому наблюдал только первую часть жертвоприношения. Собственно, он даже и жертвоприношения не видел: на его глазах свершилось только убийство. Понятно, что свидетель ничего не мог сказать и о том, какова была дальнейшая судьба отрезанной головы и извлечённых органов.
Однако, избегнув одних неразрешимых вопросов, свидетель в своих показаниях допустил ряд серьёзных оплошностей, фактически обесценивавших всё сказанное им. Во-первых, на животе Матюнина не было ножевых ранений, из которых, якобы, согласно рассказу Головы, убийцы источали кровь в корыто. Во-вторых, Матюнин не подвешивался за ноги; протокол вскрытия его тела не зафиксировал следов верёвеки на лодыжках (а таковые следы должны были появиться даже в том случае, если бы верёвка затягивалась поверх штанов). В-третьих, убийцы никак не могли обезглавить жертву в подвешенном состоянии, поскольку высота шалаша Моисея Дмитриева составляла 167 см., а рост обезглавленного тела 160 см. (т. е. с головой и шеей не менее 175 см… Нельзя отделаться от впечатления, что человек, надоумивший свидетеля рассказать об убийстве Матюнина, просто-напросто невнимательно читал протокол аутопсии, либо оне имел его под рукой когда изобретал показания Головы.
Но в этой истории, шитой, как говорится, белыми нитками возмутительно другое: то, что помощник прокурора с радостью принял подсунутого Шмелёвым свидетеля и не остановил совершенно очевидной фальсификации дела. Можно допустить, что на самом деле пристав действовал вовсе не по собственному почину, а лишь реализовывал план, навязанный ему следователем прокуратуры. Как бы там ни было, следственное производство обогатилось, наконец-таки, бесценным свидетелем акта убийства, готовым повторить свой рассказ под присягой.
С этого момента «мултанское дело» вышло, что называется, на финишную прямую и стало готовиться к передаче в суд. Обвинительно заключение, утверждённое в сентябре 1894 г.
Так кстати сделанная находка, видимо, смутила даже помощника прокурора Раевского. Во всяком случае, он не выписал ордер на обыск шалаша Дмитриева даже задним числом. Хотя вполне мог это сделать. Седой волос, признанный всеми именно волосом с головы Конона Матюнина, попал в разряд важнейших улик, призванных изобличить преступников. Но при этом никакого документа, формально объясняющего появление в деле этой улики, составлено так и не было. Улика появилась сама собой, из неоткуда; шёл пристав по Старым Мултанам, заглянул в сад к арестованному Дмитриеву, а там шалашик, залез в шалашик, а там волос, прилипший к перекладине!… И больше двух лет никто этого волоса заметить не мог.
Следующим этапом в работе неугомонного пристава Шмелёва была необыкновенная по своему изяществу комбинация с обнаружением свидетеля по фамилии Голова. Хотя окровавленный волос и казался сам по себе красноречивой уликой, но его было всё же маловато для гарантированного осуждения обвиняемых. Поэтому весной 1894 г. елабужская полиция получила анонимное письмо, гласившее, что в сарапульском исправительном доме дожидается отправки в Сибирь некий осуждённый, знающий правду об убийстве в Старом Мултане христианина. Этим-то осуждённым и был бывший солдат Голова. Перефразируя известный слоган времён коммунистического агитпропа можно сказать, что в данном случае анонимка оказалась «не догмой, а руководством к действию».
Шмелёв отыскал арестанта и сумел развязать тому язык. В ходе трёх допросов свидетель рассказал следующее: в ночь с 4 на 5 мая он видел как группа вотяков, жителей Старого Мултана, убила нищего бродягу, проходившего через село. Убийство по словам Головы произошло в родовом шалаше Моисея Дмитриева; человек, приведенный на заклание, был раздет по пояс и подвешен вверх ногами под коньком крыши; в таком положении вотяки сначала отрезали ему голову, а затем истыкали живот ножами; стекавшую кровь они собирали в подставленный таз и мелкие плошки. Вотяки, по уверениям Головы, приносили в ту ночь жертву своему языческому богу Курбану; этот бог требует в качестве дара себе именно голову и кровь жертвы. Напуганный жутким зрелищем свидетель бежал той же ночью из деревни и, разумеется, никому своей тайны не открывал. Голова утверждал, что не разглядел толком людей, участвовавших в страшном ритуале, но не сомневался в том, что среди них был Андрей Григорьев, главный колдун Старого Мултана. Его он запомнил по седой как лунь голове.
Показания свидетеля были составлены очень ловко. В них полностью оказался обойден вопрос об извлечении внутренних органов из трупа: кто это сделал, на каком этапе преступления и зачем осталось непонятным. Голова, якобы, покинул своё наблюдательное место до того, как вотяки закончили обряд и поэтому наблюдал только первую часть жертвоприношения. Собственно, он даже и жертвоприношения не видел: на его глазах свершилось только убийство. Понятно, что свидетель ничего не мог сказать и о том, какова была дальнейшая судьба отрезанной головы и извлечённых органов.
Однако, избегнув одних неразрешимых вопросов, свидетель в своих показаниях допустил ряд серьёзных оплошностей, фактически обесценивавших всё сказанное им. Во-первых, на животе Матюнина не было ножевых ранений, из которых, якобы, согласно рассказу Головы, убийцы источали кровь в корыто. Во-вторых, Матюнин не подвешивался за ноги; протокол вскрытия его тела не зафиксировал следов верёвеки на лодыжках (а таковые следы должны были появиться даже в том случае, если бы верёвка затягивалась поверх штанов). В-третьих, убийцы никак не могли обезглавить жертву в подвешенном состоянии, поскольку высота шалаша Моисея Дмитриева составляла 167 см., а рост обезглавленного тела 160 см. (т. е. с головой и шеей не менее 175 см… Нельзя отделаться от впечатления, что человек, надоумивший свидетеля рассказать об убийстве Матюнина, просто-напросто невнимательно читал протокол аутопсии, либо оне имел его под рукой когда изобретал показания Головы.
Но в этой истории, шитой, как говорится, белыми нитками возмутительно другое: то, что помощник прокурора с радостью принял подсунутого Шмелёвым свидетеля и не остановил совершенно очевидной фальсификации дела. Можно допустить, что на самом деле пристав действовал вовсе не по собственному почину, а лишь реализовывал план, навязанный ему следователем прокуратуры. Как бы там ни было, следственное производство обогатилось, наконец-таки, бесценным свидетелем акта убийства, готовым повторить свой рассказ под присягой.
С этого момента «мултанское дело» вышло, что называется, на финишную прямую и стало готовиться к передаче в суд. Обвинительно заключение, утверждённое в сентябре 1894 г.
Страница 13 из 24
