Начало 90-х годов 19-го столетия для жителей Вятской губернии выдалось непростым. Два подряд неурожайных года сильно ударили по достатку крестьянских хозяйств, а двинувшаяся летом 1891 г. по Волге и Каме эпидемия тифа грозила выкосить все трудоспособное население. Чтобы помочь жителям края государство стало выдавать всем нуждающимся беспроцентные «хлебные ссуды». Полученное зерно м.б. потратить на посев или на пропитание; государство никак не ограничивало крестьян в этом вопросе, что, конечно же, явилось немалым подспорьем для нуждающихся людей.
Добавить в моё избранное
78 мин, 24 сек 1172
Соплеменники, поражённые случившимся, во главе с местным шаманом скрутили безумца, которого затем благополучно доставили на большую землю и сдали русским властям.
В Казани произошло в чём-то схожее преступление. Мужчина-мусульманин, дабы вылечить своего тяжелобольного сына, заманил в собственный дом девочку-мусульманку, которую зарезал, извлёк сердце и осуществил над ним некие магические манипуляции, известные в среде его единоверцев (впрочем, осуждаемые традиционным исламом, трактующим их как суеверия). Татары заявили о случившемся властям и всячески помогали полиции в во время расследования.
В обоих случаях речь шла о реальных, доказанных в ходе расследования преступлениях, совершённых из побуждений крайних форм религиозного фанатизма. Фактически, оба убийцы рассматривали свои деяния не как уголовные преступления, а как жертвоприношения. В этом смысле оба преступления могут быть расценены как ритуальные. Однако, убийства совершались одиночками и притом бескомпромиссно осуждались соплеменниками, которые первые стремились разоблачить преступников. В этом отношении оба случая совершенно не походили на «мултанское жертвоприношение» как трактовало последнее следственная власть. Кроме того, и татары, и эвенки вовсе не были родственны вотякам. Поэтому совершенно непонятно на каком основании прокуратура использовала в обвинительном акте ссылки на упомянутые дела, но при этом почему-то игнорировала информацию о доказанных ритуальных убийствах, совершаемых представителями других народов, например, ацтеками. Следовало иметь очень богатую фантазию, чтобы увидеть в двух приведённых случаях нечто разоблачающее старомултанских удмуртов.
Это были не единственные отсылки в область криминально-исторических преданий, попавшие в обвинительное заключение. В числе свидетельств, призванных доказать наличие в среде вотяков человеческих жертвоприношений, был, например, рассказ некоего Иванцова, повествовавшего о событиях 1842 г. (т. е. отдалённых от «мултанского дела» более чем полувеком… Иванцову на момент его допроса помощником прокурора было ни много — ни мало… 103 года. Столетний дед рассказал, что в далёком 1842 г. он проезжал через вотяцкие земли в компании со своей супругой, золовкой, своячницей и племянником; они были окружены вотяками, вознамерившимися их«замолить». После переговоров с убийцами было решено, что «замолены» будут не все, а только племянник. Затем женщины убежали, а Иванцов с племянником остались в окружении вотяков. В конце-концов и им удалось благополучно вырваться из цепких рук нехристей. В общем, никто не погиб.
Вот этот удивительный рассказ столетнего старика попал на страницы обвинительного заключения! Примечательно, что в деле с нападением на Иванцова была концовка, о которой следователь Раевский предусмотрительно ничего не написал в протоколе допроса (хотя, несомненно, он её знал). В том же далёком 1842 г. было возбуждено дело о нападении вотяков на Иванцова и его родственников; выяснилось, что никакого криминального подтекста в этой истории не было и в помине. Банальная бытовая склока завершилась руганью и оскорблениями, Иванцов, дабы наказать противную сторону, раздул дело чуть ли не до покушения на убийство. Мировой суд рассмотрел его жалобу, признал вотяков виновными в оскорблении Иванцова и членов его семьи и обязал первых выплатить пострадавшим штраф. То обстоятельство, что заявление Иванцова рассматривалось в мировом суде с очевидностью доказывает отсутствие в этом деле состава уголовного преступления. Т.е. ещё в 1842 г. власти признали, что никакого покушения на ритуальное убийство в отношении Иванцова вотяки не предпринимали, а вот в 1893 г. следствие под руководством Раевского сделало прямо противоположный вывод.
Всё тайное рано или поздно становится явным и история 100-летнего деда в конце-концов вышла наружу, послужив немалым посрамлением вятских сыскарей. Причём, обвинение до такой степени было уверено в твёрдости показаний Иванцова, что не побоялось даже вызвать старика в суд и поставить под перекрёстный допрос защиты! Впрочем, об этом чуть позже…
Но несмотря на это, обвинение, видимо, чувствовало шаткость своих позиций. Сознания обвиняемых не было, как не было сколь-нибудь серьёзных улик против них. Поэтому в 1894 г. помощник прокурора предпринял прямо-таки титанические усилия для придания затянувшемуся следствию хоть какого-то подобия завершённости. Прежде всего, это выразилось в подключении к расследованию пристава Шмелёва, слывшего за дельного и знающего толк в сыске полицейского.
И последний развернулся! Первым «прорывом», связанным с этой весьма одиозной фигурой, следует признать… обыск в шалаше Моисея Дмитриева, т. е. в том самом месте, которое уже не раз осматривалось в связи с «мултанским делом». Проницательный и наблюдательный пристав обнаружил на деревянной балке шалаша окровавленный седой волос!
В Казани произошло в чём-то схожее преступление. Мужчина-мусульманин, дабы вылечить своего тяжелобольного сына, заманил в собственный дом девочку-мусульманку, которую зарезал, извлёк сердце и осуществил над ним некие магические манипуляции, известные в среде его единоверцев (впрочем, осуждаемые традиционным исламом, трактующим их как суеверия). Татары заявили о случившемся властям и всячески помогали полиции в во время расследования.
В обоих случаях речь шла о реальных, доказанных в ходе расследования преступлениях, совершённых из побуждений крайних форм религиозного фанатизма. Фактически, оба убийцы рассматривали свои деяния не как уголовные преступления, а как жертвоприношения. В этом смысле оба преступления могут быть расценены как ритуальные. Однако, убийства совершались одиночками и притом бескомпромиссно осуждались соплеменниками, которые первые стремились разоблачить преступников. В этом отношении оба случая совершенно не походили на «мултанское жертвоприношение» как трактовало последнее следственная власть. Кроме того, и татары, и эвенки вовсе не были родственны вотякам. Поэтому совершенно непонятно на каком основании прокуратура использовала в обвинительном акте ссылки на упомянутые дела, но при этом почему-то игнорировала информацию о доказанных ритуальных убийствах, совершаемых представителями других народов, например, ацтеками. Следовало иметь очень богатую фантазию, чтобы увидеть в двух приведённых случаях нечто разоблачающее старомултанских удмуртов.
Это были не единственные отсылки в область криминально-исторических преданий, попавшие в обвинительное заключение. В числе свидетельств, призванных доказать наличие в среде вотяков человеческих жертвоприношений, был, например, рассказ некоего Иванцова, повествовавшего о событиях 1842 г. (т. е. отдалённых от «мултанского дела» более чем полувеком… Иванцову на момент его допроса помощником прокурора было ни много — ни мало… 103 года. Столетний дед рассказал, что в далёком 1842 г. он проезжал через вотяцкие земли в компании со своей супругой, золовкой, своячницей и племянником; они были окружены вотяками, вознамерившимися их«замолить». После переговоров с убийцами было решено, что «замолены» будут не все, а только племянник. Затем женщины убежали, а Иванцов с племянником остались в окружении вотяков. В конце-концов и им удалось благополучно вырваться из цепких рук нехристей. В общем, никто не погиб.
Вот этот удивительный рассказ столетнего старика попал на страницы обвинительного заключения! Примечательно, что в деле с нападением на Иванцова была концовка, о которой следователь Раевский предусмотрительно ничего не написал в протоколе допроса (хотя, несомненно, он её знал). В том же далёком 1842 г. было возбуждено дело о нападении вотяков на Иванцова и его родственников; выяснилось, что никакого криминального подтекста в этой истории не было и в помине. Банальная бытовая склока завершилась руганью и оскорблениями, Иванцов, дабы наказать противную сторону, раздул дело чуть ли не до покушения на убийство. Мировой суд рассмотрел его жалобу, признал вотяков виновными в оскорблении Иванцова и членов его семьи и обязал первых выплатить пострадавшим штраф. То обстоятельство, что заявление Иванцова рассматривалось в мировом суде с очевидностью доказывает отсутствие в этом деле состава уголовного преступления. Т.е. ещё в 1842 г. власти признали, что никакого покушения на ритуальное убийство в отношении Иванцова вотяки не предпринимали, а вот в 1893 г. следствие под руководством Раевского сделало прямо противоположный вывод.
Всё тайное рано или поздно становится явным и история 100-летнего деда в конце-концов вышла наружу, послужив немалым посрамлением вятских сыскарей. Причём, обвинение до такой степени было уверено в твёрдости показаний Иванцова, что не побоялось даже вызвать старика в суд и поставить под перекрёстный допрос защиты! Впрочем, об этом чуть позже…
Но несмотря на это, обвинение, видимо, чувствовало шаткость своих позиций. Сознания обвиняемых не было, как не было сколь-нибудь серьёзных улик против них. Поэтому в 1894 г. помощник прокурора предпринял прямо-таки титанические усилия для придания затянувшемуся следствию хоть какого-то подобия завершённости. Прежде всего, это выразилось в подключении к расследованию пристава Шмелёва, слывшего за дельного и знающего толк в сыске полицейского.
И последний развернулся! Первым «прорывом», связанным с этой весьма одиозной фигурой, следует признать… обыск в шалаше Моисея Дмитриева, т. е. в том самом месте, которое уже не раз осматривалось в связи с «мултанским делом». Проницательный и наблюдательный пристав обнаружил на деревянной балке шалаша окровавленный седой волос!
Страница 12 из 24
