28 августа 1883 г. утром, около девяти часов, в Петербурге, на Невском пр.57,возле дверей ссудной кассы, принадлежавшей И.И. Мироновичу, встретились скорняк Лихачев и портниха Пальцева. Они явились для того, чтобы получить обещанные ранее хозяиномзаказы на работу. Входная дверь кассы оказалась открытой и они вошли. Ни сам Иван Миронович, ни его приказчик Илья Беккер к вошедшим не вышли; помещениекассы казалось пустым.
Добавить в моё избранное
48 мин, 34 сек 9317
Когда же девочка заявила, что те пристают к ней во время ночных дежурств и попросила отказать дворникам в работе, Миронович пошел на это с явным неудовольствием. Следовало признать, что такое поведение Мироновича явно разрушает образ «слепого ревнивца Отелло».
Но самый главный недочет в работе следствия заключался даже не в том, что оно проигнорировало логические неувязки в показаниях различных свидетелей. В принципе, при допросе большого числа людей сделать это почти никогда не удается. И прокурор судебной Палаты Муравьев, курировавший следствие, и его заместители, непосредственно занимавшиеся расследованием, не захотели принять во внимание в высшей степени интересное заявление свидетеля Ипатова, служащего в конторе домовладельца, квартировавшего как раз над конторой Мироновича. Свидетель, возвращаясь из бани «в исходе десятого часа вечера»27 августа (так определено время в протоколе его допроса), прошел мимо Сарры и незнакомой ему женщины среднего роста, одетую в черные платок и платье; девочка и женщина сидели на лестнице, прямо на ступенях. Ипатов, вспомнив, что остался без папирос, отправился через какое — то время в мелочную лавку. Выходя из квартиры он опять увидел Сарру Беккер сидящей с незнакомой женщиной«еврейского типа», той же самой, которую он уже видел. Сарра о чем — то оживленно беседовала с незнакомкой. Выходя на улицу, Ипатов был вынужден пройти мимо сидевших; возвращаясь через пять минут, он в третий раз столкнулся с ними и сделал замечание Сарре, поскольку сидевшие расположились прямо на дороге и мешали проходу. Девочка раздраженно ответила ему: «А Вам что за дело, разве я обязана Вам отчет давать?». Описывая собеседницу Сарры Ипатов сказал, что та была среднего роста, худая, похожей на девочку.
Показание Ипатова следовало признать особенно ценно тем, что этот свидетель был тем человеком, который последним видел Сарру Беккер живой. Задача любого квалифицированного расследования состоит как раз в том, чтобы выявить таких свидетелей и со всей возможной точностью проверить их заявления — это аксиома сыска. В деле же Мироновича полиция и прокуратура до такой степени увлеклись одной — единственной версией, что о показаниях Ипатова как будто бы все забыли; вопросы о черноволосой собеседнице Сарры другим свидетелям по делу даже и не задавались.
Любопытно то, что информация о странной знакомой Сарры Беккер все равно получила неожиданное подтверждение. Дворник Прохоров рассказал о том, как стал свидетелем любопытной сцены: проезжавшая на извозчике со стороны Знаменской площади женщина жестом подозвала стоявшую на тротуаре Сарру Беккер, поговорила с ней около двух минут, а потом поехала дальше, в сторону Аничкова моста. Это наблюдение также относилось к вечеру 27 августа, хотя и было более ранним, чем эпизод, описанный Ипатовым. Следствию непременно следовало поинтересоваться не идет ли в обоих случаях речь об одной и той же женщине и приложить все силы к тому, чтобы розыскать ее.
Но никто этим не озаботился. В том, что власти сразу же отдали предпочтение одной версии и отказались от тщательного изучения прочих кроется, безусловно, очень серьезный профессиональный просчет прокуратуры.
В таком примерно состоянии находилось расследование в конце сентября 1883 г. Иван Миронович сидел в тюрьме и, следует признать, что у него практически не было шансов оттуда выйти. Механизм правосудия работал неутомимо и неумолимо, и в конце — концов перемолол бы он немолодого ростовщика, загнал бы его в каторгу и похоронил там… И не вышло бы «дело Мироновича» из ряда многих прочих современных ему отвратительных, но банальных уголовных расследований, и не осталось бы оно в истории отечественной криминалистики, и не прославило бы фамилии своих участников, и не привлекло бы сейчас нашего внимания если бы…
… Если бы 29 сентября 1883 года в 3 часа пополудни к приставу 3 — го участка Московской части Петербурга Иордану не явилась неизвестная женщина и не заявила о том, что именно ею 27 августа была забита насмерть Сарра Беккер. «В этом обвиняют какого — то Нарановича, но это моих рук дело», — заявила с порога пораженному полицейскому худенькая черноволосая незнакомка.
Ею оказалась та самая женщина «еврейского типа», которая по показаниям Ипатова, разговаривала с Саррой Беккер на лестничной площадке вечером 27 августа. Это было очень интересное заявление; Иордан, посадив женщину под замок, написал подробный рапорт обо всем услышанном. В этом документе полицейский отметил один любопытный момент, сразу же смутивший его: заявительница назвала Мироновича Нарановичем. Иордану показалась такая оговорка очень странной: в конце сентября уже весь Петербург знал фамилию Мироновича. В том, что заявительница исказила фамилию обвиняемого чувствовалась какая — то ненатуральность, игра, подделка. Конечно, пристав Иордан не мог иметь определенных суждений по этому поводу, но будучи ответственным и опытным полицейским посчитал необходимым в своем рапорте отметить эту странность поведения женщины.
Но самый главный недочет в работе следствия заключался даже не в том, что оно проигнорировало логические неувязки в показаниях различных свидетелей. В принципе, при допросе большого числа людей сделать это почти никогда не удается. И прокурор судебной Палаты Муравьев, курировавший следствие, и его заместители, непосредственно занимавшиеся расследованием, не захотели принять во внимание в высшей степени интересное заявление свидетеля Ипатова, служащего в конторе домовладельца, квартировавшего как раз над конторой Мироновича. Свидетель, возвращаясь из бани «в исходе десятого часа вечера»27 августа (так определено время в протоколе его допроса), прошел мимо Сарры и незнакомой ему женщины среднего роста, одетую в черные платок и платье; девочка и женщина сидели на лестнице, прямо на ступенях. Ипатов, вспомнив, что остался без папирос, отправился через какое — то время в мелочную лавку. Выходя из квартиры он опять увидел Сарру Беккер сидящей с незнакомой женщиной«еврейского типа», той же самой, которую он уже видел. Сарра о чем — то оживленно беседовала с незнакомкой. Выходя на улицу, Ипатов был вынужден пройти мимо сидевших; возвращаясь через пять минут, он в третий раз столкнулся с ними и сделал замечание Сарре, поскольку сидевшие расположились прямо на дороге и мешали проходу. Девочка раздраженно ответила ему: «А Вам что за дело, разве я обязана Вам отчет давать?». Описывая собеседницу Сарры Ипатов сказал, что та была среднего роста, худая, похожей на девочку.
Показание Ипатова следовало признать особенно ценно тем, что этот свидетель был тем человеком, который последним видел Сарру Беккер живой. Задача любого квалифицированного расследования состоит как раз в том, чтобы выявить таких свидетелей и со всей возможной точностью проверить их заявления — это аксиома сыска. В деле же Мироновича полиция и прокуратура до такой степени увлеклись одной — единственной версией, что о показаниях Ипатова как будто бы все забыли; вопросы о черноволосой собеседнице Сарры другим свидетелям по делу даже и не задавались.
Любопытно то, что информация о странной знакомой Сарры Беккер все равно получила неожиданное подтверждение. Дворник Прохоров рассказал о том, как стал свидетелем любопытной сцены: проезжавшая на извозчике со стороны Знаменской площади женщина жестом подозвала стоявшую на тротуаре Сарру Беккер, поговорила с ней около двух минут, а потом поехала дальше, в сторону Аничкова моста. Это наблюдение также относилось к вечеру 27 августа, хотя и было более ранним, чем эпизод, описанный Ипатовым. Следствию непременно следовало поинтересоваться не идет ли в обоих случаях речь об одной и той же женщине и приложить все силы к тому, чтобы розыскать ее.
Но никто этим не озаботился. В том, что власти сразу же отдали предпочтение одной версии и отказались от тщательного изучения прочих кроется, безусловно, очень серьезный профессиональный просчет прокуратуры.
В таком примерно состоянии находилось расследование в конце сентября 1883 г. Иван Миронович сидел в тюрьме и, следует признать, что у него практически не было шансов оттуда выйти. Механизм правосудия работал неутомимо и неумолимо, и в конце — концов перемолол бы он немолодого ростовщика, загнал бы его в каторгу и похоронил там… И не вышло бы «дело Мироновича» из ряда многих прочих современных ему отвратительных, но банальных уголовных расследований, и не осталось бы оно в истории отечественной криминалистики, и не прославило бы фамилии своих участников, и не привлекло бы сейчас нашего внимания если бы…
… Если бы 29 сентября 1883 года в 3 часа пополудни к приставу 3 — го участка Московской части Петербурга Иордану не явилась неизвестная женщина и не заявила о том, что именно ею 27 августа была забита насмерть Сарра Беккер. «В этом обвиняют какого — то Нарановича, но это моих рук дело», — заявила с порога пораженному полицейскому худенькая черноволосая незнакомка.
Ею оказалась та самая женщина «еврейского типа», которая по показаниям Ипатова, разговаривала с Саррой Беккер на лестничной площадке вечером 27 августа. Это было очень интересное заявление; Иордан, посадив женщину под замок, написал подробный рапорт обо всем услышанном. В этом документе полицейский отметил один любопытный момент, сразу же смутивший его: заявительница назвала Мироновича Нарановичем. Иордану показалась такая оговорка очень странной: в конце сентября уже весь Петербург знал фамилию Мироновича. В том, что заявительница исказила фамилию обвиняемого чувствовалась какая — то ненатуральность, игра, подделка. Конечно, пристав Иордан не мог иметь определенных суждений по этому поводу, но будучи ответственным и опытным полицейским посчитал необходимым в своем рапорте отметить эту странность поведения женщины.
Страница 6 из 15
