28 августа 1883 г. утром, около девяти часов, в Петербурге, на Невском пр.57,возле дверей ссудной кассы, принадлежавшей И.И. Мироновичу, встретились скорняк Лихачев и портниха Пальцева. Они явились для того, чтобы получить обещанные ранее хозяиномзаказы на работу. Входная дверь кассы оказалась открытой и они вошли. Ни сам Иван Миронович, ни его приказчик Илья Беккер к вошедшим не вышли; помещениекассы казалось пустым.
Добавить в моё избранное
48 мин, 34 сек 9316
В конце — концов, он оставил и ее, и перешел к другой сожительнице, еще более молодой. Такого рода информация придавала, безусловно, известную перчинку как самому уголовному делу, так и образу обвиняемого. Газеты, регулярно оповещавшие читателей о ходе расследования, вылепили на редкость отталкивающий образ Мироновича: педофил, нераскаявшийся убийца ребенка, живоглот — процентщик, знающий не понаслышке о методах ведения полицейского расследования и потому особо изощренный в своих попытках запутать полицию. Причем, такая односторонняя подача информации, хотя и разжигала любопытство, но очевидно грешила против истины. Достаточно сказать, что никто из прежних и нынешних любовниц Мироновича слова плохого о нем не сказали; все они были довольны его обходительностью и нескаредностью. Даже оставленная им жена признавала, что все время получала от Мироновича вполне достаточный» пенсион«и подарки детям.»
Обвинение И. И. Мироновича полностью строилось на косвенных уликах. Следствие исходило из того, что он был неравнодушен к женщинам вообще и к Сарре Беккер в частности. Он неоднократно заискивал перед ней, ласкался, всячески пытался расположить девочку к себе. Сарра же его ненавидила, о чем делилась с подругами и соседками. Следственная версия сводилась к тому, что И. И. Миронович, пользуясь отсутствием в городе отца Сарры, решил изнасиловать девочку в ночь на 28 августа. Для этого он сделал вид, будто покинул контору, но вскоре возвратился назад и принялся дожидаться появления Сарры. Подготавливая изнасилование, Миронович переставил мебель в задней комнате таким образом, чтобы с одной стороны у него получилось широкое и удобное ложе, а с другой — оказался закрыт вход в ватерклозет. Такой перестановкой он отсекал возможные пути отхода жертвы; девочка, входя в комнату, попадала в своего рода мышеловку, из которой существовал только один выход, без труда контролируемый преступником. В силу неких физиологических причин, а возможно из-за сопротивления жертвы, Миронович не смог изнасиловать девочку, в ярости принялся ее душить, а затем нанес несколько жестоких ударов по голове, оказавшихся фатальными. Дабы скрыть сам факт сексуального посягательства, Миронович решил инсценировать грабеж, разбросав по полу векселя и квитанции своих клиентов и создав видимость своего отсутствия на месте преступления. Не разбивая стекла витрины, он открыл ее ключом, забрал (а скорее всего даже и не забрал, а только заявил наутро о пропаже) малоценные закладные вещи, ценные же все оставил и, уходя, аккуратно загасил керосиновую лампу. Обвинение считало, что посторонний человек никогда бы не стал тушить керосиновую лампу и тратить время на поиски ключей от стеклянной витрины, а просто разбил бы стекло и забрал все предметы, выложенные там.
Таковой виделась обвинению последовательность действий злоумышленника на месте преступления. Именно к этой фабуле сводилась общая канва обвинительного заключения, которое начали готовить уже в сентябре 1883 г.
Следует признать, что официальная версия выглядела в своем первозданном виде весьма добротно. Прокуратура подошла к расследованию в высшей степени ответственно: были опрошены все жители окрестных кварталов, подверглись самой взыскательной проверке заявления всех лиц, свидетельствовавших об alibi обвиняемого. Чтобы доказать возможность Мироновича совершить убийство, а потом успеть к вечернему чаю дома, были вызваны начальники дистанций конной железной дороги, которые официально засвидетельствовали график и маршруты следования экипажей вечером 27 августа. Правда, никто из возчиков «конки» так и не вспомнил среди пассажиров никого похожего на Ивана Мироновича.
Вместе с тем, некоторые другие свидетельства не вызвали интереса следствия. А жаль, ибо они могли существенно повлиять на оценку как личности обвиняемого, так и событий последнего вечера жизни Сарры Беккер.
Прежде всего, версию о приставаниях к девочки Мироновича не поддержала самая близкая, пожалуй, из всех жильцов дома N 57 Сарре женщина — Чеснова. На допросе в прокуратуре она заявила, что никогда не слышала от Сарры — всегда делившейся с нею всеми своими девичьими переживаниями — жалоб на приставания хозяина ссудной кассы. Конечно, показания Ильи Беккера, заявившего о том, что Миронович взасос целовал его дочь, оставались неопровергнутыми но тот факт, что отец, увидев это, не вмешался и не остановил растлителя, невольно должен был навести следователей на подозрение о его собственной неблаговидной роли в этой истории. Уж не способствовал ли сам отец тому, чтобы превратить дочь в наложницу хозяина?
Кроме того, очень странными выглядели заявления некоторых свидетелей о том, будто Миронович ревновал Сарру Беккер ко всем и каждому. Даже пожилой скорняк Лихачев посчитал нужным это сказать. Такого рода утверждения выглядели, вроде бы логично, но при этом невозможно было объяснить, почему этот ревнивец позволял Сарре запираться на ночь в кассе со сравнительно молодыми и видными из себя дворниками?
Обвинение И. И. Мироновича полностью строилось на косвенных уликах. Следствие исходило из того, что он был неравнодушен к женщинам вообще и к Сарре Беккер в частности. Он неоднократно заискивал перед ней, ласкался, всячески пытался расположить девочку к себе. Сарра же его ненавидила, о чем делилась с подругами и соседками. Следственная версия сводилась к тому, что И. И. Миронович, пользуясь отсутствием в городе отца Сарры, решил изнасиловать девочку в ночь на 28 августа. Для этого он сделал вид, будто покинул контору, но вскоре возвратился назад и принялся дожидаться появления Сарры. Подготавливая изнасилование, Миронович переставил мебель в задней комнате таким образом, чтобы с одной стороны у него получилось широкое и удобное ложе, а с другой — оказался закрыт вход в ватерклозет. Такой перестановкой он отсекал возможные пути отхода жертвы; девочка, входя в комнату, попадала в своего рода мышеловку, из которой существовал только один выход, без труда контролируемый преступником. В силу неких физиологических причин, а возможно из-за сопротивления жертвы, Миронович не смог изнасиловать девочку, в ярости принялся ее душить, а затем нанес несколько жестоких ударов по голове, оказавшихся фатальными. Дабы скрыть сам факт сексуального посягательства, Миронович решил инсценировать грабеж, разбросав по полу векселя и квитанции своих клиентов и создав видимость своего отсутствия на месте преступления. Не разбивая стекла витрины, он открыл ее ключом, забрал (а скорее всего даже и не забрал, а только заявил наутро о пропаже) малоценные закладные вещи, ценные же все оставил и, уходя, аккуратно загасил керосиновую лампу. Обвинение считало, что посторонний человек никогда бы не стал тушить керосиновую лампу и тратить время на поиски ключей от стеклянной витрины, а просто разбил бы стекло и забрал все предметы, выложенные там.
Таковой виделась обвинению последовательность действий злоумышленника на месте преступления. Именно к этой фабуле сводилась общая канва обвинительного заключения, которое начали готовить уже в сентябре 1883 г.
Следует признать, что официальная версия выглядела в своем первозданном виде весьма добротно. Прокуратура подошла к расследованию в высшей степени ответственно: были опрошены все жители окрестных кварталов, подверглись самой взыскательной проверке заявления всех лиц, свидетельствовавших об alibi обвиняемого. Чтобы доказать возможность Мироновича совершить убийство, а потом успеть к вечернему чаю дома, были вызваны начальники дистанций конной железной дороги, которые официально засвидетельствовали график и маршруты следования экипажей вечером 27 августа. Правда, никто из возчиков «конки» так и не вспомнил среди пассажиров никого похожего на Ивана Мироновича.
Вместе с тем, некоторые другие свидетельства не вызвали интереса следствия. А жаль, ибо они могли существенно повлиять на оценку как личности обвиняемого, так и событий последнего вечера жизни Сарры Беккер.
Прежде всего, версию о приставаниях к девочки Мироновича не поддержала самая близкая, пожалуй, из всех жильцов дома N 57 Сарре женщина — Чеснова. На допросе в прокуратуре она заявила, что никогда не слышала от Сарры — всегда делившейся с нею всеми своими девичьими переживаниями — жалоб на приставания хозяина ссудной кассы. Конечно, показания Ильи Беккера, заявившего о том, что Миронович взасос целовал его дочь, оставались неопровергнутыми но тот факт, что отец, увидев это, не вмешался и не остановил растлителя, невольно должен был навести следователей на подозрение о его собственной неблаговидной роли в этой истории. Уж не способствовал ли сам отец тому, чтобы превратить дочь в наложницу хозяина?
Кроме того, очень странными выглядели заявления некоторых свидетелей о том, будто Миронович ревновал Сарру Беккер ко всем и каждому. Даже пожилой скорняк Лихачев посчитал нужным это сказать. Такого рода утверждения выглядели, вроде бы логично, но при этом невозможно было объяснить, почему этот ревнивец позволял Сарре запираться на ночь в кассе со сравнительно молодыми и видными из себя дворниками?
Страница 5 из 15
