Финансы Российской Империи после Крымской войны 1853 — 56 гг. оказались в весьма плачевном состоянии. Ушло в прошлое то время, когда свободное обращение полновесной монеты из драгоценных металлов служило лучшим свидетельством здоровья государственных финансов и благополучия населения. Золотые и платиновые монеты благославенной эпохи Императора Николая Первого вспоминались в 60 — х годах прошлого столетия как сон, как чудо, которому не суждено будет повториться.
Добавить в моё избранное
49 мин, 7 сек 17863
Янсен потому и не избавлялся от этой ассигнации, не разменивал ее — она была ему нужна для демонстрации качества изготовления ожидаемой партии подделок разным заинтересованным лицам.
Примчавшийся с обыска курьер доложил Путилину о полученных результатах. Начальник столичного сыска тут же поинтересовался у задержанных происхождением найденной ассигнации и печати с лилиями.
Станислав Янсен заявил, что купюра принадлежит ему; она, якобы, была получена его супругой при расчете в магазине неизвестного клиента. Поскольку этот кредитный билет вызвал сомнения в своей подлинности, Станислав Янсен хранил его отдельно от остальных денег и намеревался в ближайшие день — два снести в банк для проверки. Иван Дмитриевич Путилин простодушно поинтересовался, почему, собственно, Янсен усомнился в подлинности кредитного билета под N 91 701, если он еще не носил его в банк для проверки? Почувствовав, что сказанул лишку, француз довольно бессвязанно пробормотал: «Такие деньги вообще плохо принимают» и замолк. На вопрос, как могло оказаться, что ассигнации с соседними номерами — и тоже поддельные! — прибыли из Франции и очутились опять же у него на руках, Станислав Янсен вообще ничего не ответил. Но это было очень красноречивое молчание!
Что касается печати с тремя бурбонскими лилиями, то тут тоже у Янсенов вышел конфуз. Эмиль, демонстрируя живое участие в работе полиции и желание сотрудничать, с готовностью признал, что печать принадлежит ему. Он рассказал, что получил ее во время своего единственного разговора с Леоном Вернике для передачи, якобы, г-ну Куликову. Прямо скажем, более неудачного объяснения придумать нельзя было и нарочно; это как раз тот случай, когда жевать действительно лучше, чем говорить. В самом деле, если Вернике отдал печать с тремя лилиями Эмилю Янсену, то он никак не смог бы уже после этого опечатать ею свою посылку (напомним, Э. Янсен утверждал, что на момент разговора с Вернике посылка еще не была готова… Кроме того, в действиях анонимных отправителей бандероли отсутствовала даже элементарная логика; что может быть глупее как вручение печати и пакетов, которые ею опечатаны, одному лицу?
Из бездарного объяснения Эмиля Янсена напрашивался единственный вывод: не существовало никакого Леона Вернике, мастера по бронзовому литью, просившего передать бандероль в Россию. Сам Эмиль Янсен опечатал свертки своей печатью, поручил дяде их переслать в Петербург, после чего приехал в столицу России и стал дожидаться заветной бандероли. Конечно, это требовало точного юридического доказательства, но здравый смысл и опыт подсказывали русским сыскарям: так все и было!
Как можно легко догадаться, отец и сын Янсены 3 марта 1869 г. не вернулись ночевать к себе домой. Постановлением прокурора в этот день они превратились из задержанных в арестованных.
На следующий день столичный обер — полицмейстер специальными посланиями известил о задержании французов Начальника тайной полиции округа Париж и префекта т. н. «общей полиции» и попросил их провести в Париже проверку заявления Эмиля Янсена.
Довольно быстро были получены ответы французских коллег. Следует заметить, что в те годы иностранные полицейские службы весьма неохотно шли на сотрудничество с российскими правохранительными органами, но «дело Янсен» явилось счастливым исключением из этого правила.
Комиссар «общей» полиции Дюшейлар допросил Леона Риу, того самого дядюшку Эмиля Янсена, который через Обри передавал в Петербург посылку. Сначала Риу дал совершенно ложные показания, но вскоре в этом добровольно сознался и официально попросил произвести передопрос. Стенограмма этого второго допроса была приложена к письму Дюшейлара. Кроме того, комиссар приложил к своему посланию развернутую справку адресного бюро округа Париж, которая удостоверяла, что по состоянию на 1 марта 1869 г. в столице Франции и отнесенных к ней пригородов не проживает ни одного Леона Вернике. До ноября 1868 г. парижскую прописку имел имел некий Вернике, являвшийся португальским подданным, но имя и возраст этого человека не соответствовали данным, указанным в запросе российской полиции. В ноябре минувшего года этот человек выехал из Парижа. Содержание собственно письма Дюшейлара сводилось к следующему: в день отъезда Эмиль Янсен вручил Риу пакет, с просьбой возвратить его при отъезде. На вопрос:«Что в пакете?» племянник ответил:«Парижские товары, их цена 30 франков; они боятся сырости». При прощании Риу совершенно забыл о просьбе племянника и не вернул тому пакет. Эмиль Янсен по прибытии в Петербург послал дяде телеграмму и письмо, в которых подробно инструктировал о последующих действиях. Согласно указаниям племянника Риу упаковал пакет в деревянный ящик, обшил его клеенкой (поскольку товары боялись сырости) и навел справки о курьерах Министерства Иностранных дел, направляющихся в ближайшее время в Петербург. Узнав, что ожидается отъезд кабинет — курьера Гилью, дядя немедленно проинформировал об этом племянника.
Примчавшийся с обыска курьер доложил Путилину о полученных результатах. Начальник столичного сыска тут же поинтересовался у задержанных происхождением найденной ассигнации и печати с лилиями.
Станислав Янсен заявил, что купюра принадлежит ему; она, якобы, была получена его супругой при расчете в магазине неизвестного клиента. Поскольку этот кредитный билет вызвал сомнения в своей подлинности, Станислав Янсен хранил его отдельно от остальных денег и намеревался в ближайшие день — два снести в банк для проверки. Иван Дмитриевич Путилин простодушно поинтересовался, почему, собственно, Янсен усомнился в подлинности кредитного билета под N 91 701, если он еще не носил его в банк для проверки? Почувствовав, что сказанул лишку, француз довольно бессвязанно пробормотал: «Такие деньги вообще плохо принимают» и замолк. На вопрос, как могло оказаться, что ассигнации с соседними номерами — и тоже поддельные! — прибыли из Франции и очутились опять же у него на руках, Станислав Янсен вообще ничего не ответил. Но это было очень красноречивое молчание!
Что касается печати с тремя бурбонскими лилиями, то тут тоже у Янсенов вышел конфуз. Эмиль, демонстрируя живое участие в работе полиции и желание сотрудничать, с готовностью признал, что печать принадлежит ему. Он рассказал, что получил ее во время своего единственного разговора с Леоном Вернике для передачи, якобы, г-ну Куликову. Прямо скажем, более неудачного объяснения придумать нельзя было и нарочно; это как раз тот случай, когда жевать действительно лучше, чем говорить. В самом деле, если Вернике отдал печать с тремя лилиями Эмилю Янсену, то он никак не смог бы уже после этого опечатать ею свою посылку (напомним, Э. Янсен утверждал, что на момент разговора с Вернике посылка еще не была готова… Кроме того, в действиях анонимных отправителей бандероли отсутствовала даже элементарная логика; что может быть глупее как вручение печати и пакетов, которые ею опечатаны, одному лицу?
Из бездарного объяснения Эмиля Янсена напрашивался единственный вывод: не существовало никакого Леона Вернике, мастера по бронзовому литью, просившего передать бандероль в Россию. Сам Эмиль Янсен опечатал свертки своей печатью, поручил дяде их переслать в Петербург, после чего приехал в столицу России и стал дожидаться заветной бандероли. Конечно, это требовало точного юридического доказательства, но здравый смысл и опыт подсказывали русским сыскарям: так все и было!
Как можно легко догадаться, отец и сын Янсены 3 марта 1869 г. не вернулись ночевать к себе домой. Постановлением прокурора в этот день они превратились из задержанных в арестованных.
На следующий день столичный обер — полицмейстер специальными посланиями известил о задержании французов Начальника тайной полиции округа Париж и префекта т. н. «общей полиции» и попросил их провести в Париже проверку заявления Эмиля Янсена.
Довольно быстро были получены ответы французских коллег. Следует заметить, что в те годы иностранные полицейские службы весьма неохотно шли на сотрудничество с российскими правохранительными органами, но «дело Янсен» явилось счастливым исключением из этого правила.
Комиссар «общей» полиции Дюшейлар допросил Леона Риу, того самого дядюшку Эмиля Янсена, который через Обри передавал в Петербург посылку. Сначала Риу дал совершенно ложные показания, но вскоре в этом добровольно сознался и официально попросил произвести передопрос. Стенограмма этого второго допроса была приложена к письму Дюшейлара. Кроме того, комиссар приложил к своему посланию развернутую справку адресного бюро округа Париж, которая удостоверяла, что по состоянию на 1 марта 1869 г. в столице Франции и отнесенных к ней пригородов не проживает ни одного Леона Вернике. До ноября 1868 г. парижскую прописку имел имел некий Вернике, являвшийся португальским подданным, но имя и возраст этого человека не соответствовали данным, указанным в запросе российской полиции. В ноябре минувшего года этот человек выехал из Парижа. Содержание собственно письма Дюшейлара сводилось к следующему: в день отъезда Эмиль Янсен вручил Риу пакет, с просьбой возвратить его при отъезде. На вопрос:«Что в пакете?» племянник ответил:«Парижские товары, их цена 30 франков; они боятся сырости». При прощании Риу совершенно забыл о просьбе племянника и не вернул тому пакет. Эмиль Янсен по прибытии в Петербург послал дяде телеграмму и письмо, в которых подробно инструктировал о последующих действиях. Согласно указаниям племянника Риу упаковал пакет в деревянный ящик, обшил его клеенкой (поскольку товары боялись сырости) и навел справки о курьерах Министерства Иностранных дел, направляющихся в ближайшее время в Петербург. Узнав, что ожидается отъезд кабинет — курьера Гилью, дядя немедленно проинформировал об этом племянника.
Страница 7 из 15
