После смерти Пётра Первого, последовавшей в январе 1725 г., князья Долгорукие превратились в одну из наиболеё могущественных фамилий Российской Империи. Влияние членов этого многочисленного клана на политику определялось не только и не столько знатностью их рода и богатством, а гораздо в большей степени общей бедой всех монархий того времени — фаворитизмом.
Добавить в моё избранное
18 мин, 1 сек 9707
Несколько лет прошло в относительном покое; о ссыльных, казалось, в Петербурге позабыли.
В 1737 г. на Ивана Долгорукого последовал донос: аноним известил столичную полицию о том, что сосланный фаворит ведет вольный образ жизни, не скован материально и предается кутежам, во время которых много рассказывает о столичном житье, нравах высшего света и пр. Приводилось изложение некоторых подобных рассказов, в частности, о сожительстве Ивана Долгорукого с Великой княгиней Елизаветой (дочерью Пётра Первого, будущей Императрицей), о её любовнике Шубине, дворцовых забавах с шутами и шутихами и пр. Написанное анонимным автором показалось, видимо, в Петербурге весьма правдоподобным, поскольку результатом этого доноса послужило резкое ужесточение режима содержания всей семьи.
В ходе тщательного обыска имущества Долгоруких, у них было отнято практически все сколь — нибудь ценное: оставлены были разве что обручальные кольца и нательные кресты. Дом Меншикова стал тюрьмой в собственном значении этого слова; караул стал охранять не только крыльцо, но и весь периметр ограды, за который заключенным было запрещено выходить. Коменданту строго указывалось на соблюдение условий содержания и недопущение каких бы то ни было поблажек: рацион питания не должен был выходить за пределы 1 рубля на человека в день. Последнеё ограничение действовало формально с самого начала появления Долгоруких в Березове, но постоянно нарушалось и ссыльные (очевидно, благодаря взятке) без труда его обходили. Единственной привилегией знатных заключенных оставалось право принимать гостей.
Иван Алексеёвич, однако, из случившегося вывода никакого не сделал. Не прошло и полугода, как в столицу полетел новый донос, прямо обвинявший его в уголовном преступлении. Повод для него оказался на редкость незамысловат: Иван Алексеёвич и Сергей Григорьевич Долгорукие, их собутыльник, моряк Овцын, обвинялись в том, что составили заговор и избили таможенного чиновника Тишина, который, якобы, позволил себе неуважительное ухаживание за молодой Екатериной Долгорукой (прежде бывшей невестой покойного Государя Пётра Второго). Трудно судить насколько поведение Тишина было неуважительным, но поколотив темной ночью служивого дворянина, Долгорукие совершили весьма серьезное преступление. В ситуации, когда задевается честь женщины и семьи, была бы уместна дуэль (с соблюдением положенных процедур), но нападение из — за угла, да еще в компании своих дворовых слуг (всего Тишина избивали около 10 человек) — это считалось совершенно недопустимым для дворянина того времени!
Донос с изложением «тишинского дела» долгое время считался от начала до конца оговором, но скореё всего, таковым он не был. Можно предположить с большой долей вероятности, что Долгорукие на самом деле вели себя в Березове весьма разнузданно; если в первые годы ссылки у них еще сохранялась боязнь непривычной обстановки и страх перед новыми преследованиями, то потом, пообвыкнув, они вернулись к привычной для себя манере поведения.
Первой мерой властей на новый донос явилось отделение Ивана Алексеёвича от остальных Долгоруких (его считали зачинщиком нападения на Тишина и вообще самым беспокойным из всей семьи). Для него построили «подземную» тюрьму; правильнеё её было бы назвать«земляной тюрьмой» — это была яма в рост человека, с длиной стен три на три метра, с перекрытием из бревен — этакий блиндаж, отрытый во дворе дома Меншикова. Перед подземной тюрьмой был поставлен особый пост, которому надлежало обеспечить полную изоляцию Ивана Долгорукого от остальных членов семьи; было даже запрещено выводить его на прогулки, что во все времена почиталось чрезвычайным ущемлением прав заключенного.
Помещенный в эту подземную тюрьму Иван Долгорукий формально лишился возможности видеться с близкими, но за взятку караулу его супруге удалось получить несколько ночных свиданий с заключенным.
Ивану Алексеёвичу недолго пришлось томиться в мрачном застенке. Весной 1738 г., получив новый донос о нарушениях режима содержания ссыльных, Императрица решила радикально разобраться с тем, как семья Долгоруких отбывает наказание. В Тобольск прибыла из столицы комиссия (в её состав входили племянник Начальника Тайной розыскных дел Канцелярии генерала Ушакова и отец прославленного генераллисимуса Суворова), которая была наделена широкими правами по проведению сыска. Любопытно, что о характере предпологавшихся розысков не был проинформирован даже губернатор Сибири; очевидно, в Петербурге предпологали возможность утечки информации из его окружения.
От Тобольска до Берёзова почти 1100 км. и прибывшие решили туда не ездить. Они затребовали Ивана Алексеёвича и Сергея Григорьевича Долгоруких, а также их дворню, избивавшую Тишина, в Тобольск. В местной тюрьме начались систематические «допросы с пристрастием».
Особенно тяжкими они оказались для Ивана Долгорукого.
В 1737 г. на Ивана Долгорукого последовал донос: аноним известил столичную полицию о том, что сосланный фаворит ведет вольный образ жизни, не скован материально и предается кутежам, во время которых много рассказывает о столичном житье, нравах высшего света и пр. Приводилось изложение некоторых подобных рассказов, в частности, о сожительстве Ивана Долгорукого с Великой княгиней Елизаветой (дочерью Пётра Первого, будущей Императрицей), о её любовнике Шубине, дворцовых забавах с шутами и шутихами и пр. Написанное анонимным автором показалось, видимо, в Петербурге весьма правдоподобным, поскольку результатом этого доноса послужило резкое ужесточение режима содержания всей семьи.
В ходе тщательного обыска имущества Долгоруких, у них было отнято практически все сколь — нибудь ценное: оставлены были разве что обручальные кольца и нательные кресты. Дом Меншикова стал тюрьмой в собственном значении этого слова; караул стал охранять не только крыльцо, но и весь периметр ограды, за который заключенным было запрещено выходить. Коменданту строго указывалось на соблюдение условий содержания и недопущение каких бы то ни было поблажек: рацион питания не должен был выходить за пределы 1 рубля на человека в день. Последнеё ограничение действовало формально с самого начала появления Долгоруких в Березове, но постоянно нарушалось и ссыльные (очевидно, благодаря взятке) без труда его обходили. Единственной привилегией знатных заключенных оставалось право принимать гостей.
Иван Алексеёвич, однако, из случившегося вывода никакого не сделал. Не прошло и полугода, как в столицу полетел новый донос, прямо обвинявший его в уголовном преступлении. Повод для него оказался на редкость незамысловат: Иван Алексеёвич и Сергей Григорьевич Долгорукие, их собутыльник, моряк Овцын, обвинялись в том, что составили заговор и избили таможенного чиновника Тишина, который, якобы, позволил себе неуважительное ухаживание за молодой Екатериной Долгорукой (прежде бывшей невестой покойного Государя Пётра Второго). Трудно судить насколько поведение Тишина было неуважительным, но поколотив темной ночью служивого дворянина, Долгорукие совершили весьма серьезное преступление. В ситуации, когда задевается честь женщины и семьи, была бы уместна дуэль (с соблюдением положенных процедур), но нападение из — за угла, да еще в компании своих дворовых слуг (всего Тишина избивали около 10 человек) — это считалось совершенно недопустимым для дворянина того времени!
Донос с изложением «тишинского дела» долгое время считался от начала до конца оговором, но скореё всего, таковым он не был. Можно предположить с большой долей вероятности, что Долгорукие на самом деле вели себя в Березове весьма разнузданно; если в первые годы ссылки у них еще сохранялась боязнь непривычной обстановки и страх перед новыми преследованиями, то потом, пообвыкнув, они вернулись к привычной для себя манере поведения.
Первой мерой властей на новый донос явилось отделение Ивана Алексеёвича от остальных Долгоруких (его считали зачинщиком нападения на Тишина и вообще самым беспокойным из всей семьи). Для него построили «подземную» тюрьму; правильнеё её было бы назвать«земляной тюрьмой» — это была яма в рост человека, с длиной стен три на три метра, с перекрытием из бревен — этакий блиндаж, отрытый во дворе дома Меншикова. Перед подземной тюрьмой был поставлен особый пост, которому надлежало обеспечить полную изоляцию Ивана Долгорукого от остальных членов семьи; было даже запрещено выводить его на прогулки, что во все времена почиталось чрезвычайным ущемлением прав заключенного.
Помещенный в эту подземную тюрьму Иван Долгорукий формально лишился возможности видеться с близкими, но за взятку караулу его супруге удалось получить несколько ночных свиданий с заключенным.
Ивану Алексеёвичу недолго пришлось томиться в мрачном застенке. Весной 1738 г., получив новый донос о нарушениях режима содержания ссыльных, Императрица решила радикально разобраться с тем, как семья Долгоруких отбывает наказание. В Тобольск прибыла из столицы комиссия (в её состав входили племянник Начальника Тайной розыскных дел Канцелярии генерала Ушакова и отец прославленного генераллисимуса Суворова), которая была наделена широкими правами по проведению сыска. Любопытно, что о характере предпологавшихся розысков не был проинформирован даже губернатор Сибири; очевидно, в Петербурге предпологали возможность утечки информации из его окружения.
От Тобольска до Берёзова почти 1100 км. и прибывшие решили туда не ездить. Они затребовали Ивана Алексеёвича и Сергея Григорьевича Долгоруких, а также их дворню, избивавшую Тишина, в Тобольск. В местной тюрьме начались систематические «допросы с пристрастием».
Особенно тяжкими они оказались для Ивана Долгорукого.
Страница 3 из 6
