После смерти Пётра Первого, последовавшей в январе 1725 г., князья Долгорукие превратились в одну из наиболеё могущественных фамилий Российской Империи. Влияние членов этого многочисленного клана на политику определялось не только и не столько знатностью их рода и богатством, а гораздо в большей степени общей бедой всех монархий того времени — фаворитизмом.
Добавить в моё избранное
18 мин, 1 сек 9708
Следователям было важно сломить его волю, поскольку именно этому человеку семья была обязана своим невиданным возвышением и недавним могуществом; именно Иван служил тем «генератором идей», чья предприимчивость и сила воли поддерживала и мобилизовывала семью в минуты самых тяжелых испытаний.
Брошенный в темный застенок и оставленный на долгие месяцы без света, Иван Алексеёвич сильно испортил свое зрение; его лишали питания и крайне ограничивали в воде; кроме того, его содержали в неотапливаемой камере. Помимо всех этих мер (каждая из которых сама по себе уже является мучительной пыткой), его подвергли пыткам в собственном понимании этого слова. В отношении него были применены классические для Тайной канцелярии дыба и порка кнутом; эти средства воздействия были дополнены раскаленными углями и щипцами. Долгорукому сорвали ногти, которые болеё не отросли, изувечили плечевые суставы, превратив молодого сильного мужчину в инвалида.
Испытанные им физические страдания и тяжелейший психоэмоциональный прессинг представить нам уже невозможно; то, что произошло с Иваном Алексеёвичем в Тобольской тюрьме задокументировано очень скупо и скореё всего нарочито искажено. Долгорукий именно в это время был уничтожен как личность и в конечном итоге сошел с ума (правильнеё, видимо, утверждать: был доведен до безумия). На допросах он дал очень подробные и полные показания о массе злоупотреблений, к которым в той или иной мере была причастна его семья. Многие из его показаний получили впоследствии подтверждение и ныне признаются исторической наукой как абсолютно точные; это позволяет утверждать, что отнюдь не все, что признает человек под пыткой является самооговором. Как бы там ни было, Ушаков и Суворов именно от Ивана Алексеёвича Долгорукого получили информацию чудовищной разоблачительной силы.
О ходе расследования в Тобольске регулярно извещалась Императрица Анна Иоанновна.
После знакомства с показаниями Ивана Алексеёвича Долгорукого в столице быстро осознали исключительную силу сделанных им признаний. Если до той поры ненависть Императрицы к древнему роду питалась исключительно участием Долгоруких в попытке ограничения Верховным Советом власти Анны Иоанновны при восшествии Ее на престол, то попытка подлога завещания Пётра Второго являлась преступлением куда болеё страшным (особенно, если вспомнить, что однажды Долгорукие уже уверяли под страхом смерти в своей полной невиновности; т. е. налицо было и клятвопреступление).
Показаниям Ивана Долгорукого придали такое большое значение, что было решено открыть особое расследование по всем обстоятельствам, связанным с деятельностью этой семьи. Расследование это возглавил один из крупнейших политических деятелей той поры Кабинет — министр Остерман, уступавший в своем влиянии разве что Эрнесту Иоганну Бирону.
Комиссия Ушакова свернула свою работу в Тобольске и привезла Ивана Алексеёвича Долгорукого в Шлиссельбург. Последовала новая серия изматывающих допросов, на которых узник подтвердил сделанные в тобольском застенке признания. Видимо, Иван Долгорукий был совершенно сломлен и не видел никакого смысла в запирательстве.
После подробного доклада Остермана Императрица дала санкцию на привлечение к расследованию всех членов семьи Долгоруких, могущих иметь хоть какое — то отношение к событиям 1730 г.
Зимой 1739 г. в Шлиссельбургскую тюрьму прибыли, повторив путь Ивана Долгорукого, его родственники: Василий Лукич, Василий и Михаил Владимировичи, Сергей и Иван Григорьевичи. Из Березова не вернулся лишь отец Ивана — Алексей Григорьевич — скончавшийся еще в 1734 г. В Шлиссельбурге содержались и допрашивались важнейшие члены клана Долгоруких, старшие по возрасту и наиболеё известные. В Вологодской тюрьме содержались родные братья Ивана Алексеёвича — Александр, Николай и Алексей. Они были младше Ивана, в событиях 1730 г. участия не принимали и по большому счету их и обвинить — то в чем — либо было совершенно невозможно. Но обстоятельство это никого не смущало; очевидно, для следователей достаточно было кровного родства с другими обвиняемыми.
Заключенные в Шлиссельбурге держались очень мужественно. Несомненно, имел место предварительный сговор братьев, которые решили ни при каких обстоятельствах друг на друга не показывать и не верить никаким убеждениям следователей в том, будто ими уже получены покаянные заявления от других членов семьи. Протоколы допросов весны — лета 1739 г. пестрят требованиями обвиняемых очных ставок и заявлениями о том, что они оговорены Иваном, обезумевшим от пыток. Несмотря на тяжелые истязания, Долгорукие в один голос твердили, что не имели намерений свергать Анну Иоанновну, завещания Пётра Второго не подделывали и не думали подделывать и на допросах в марте 1730 г. под присягой не лгали.
Но это мужество уже не спасало. Александр Алексеёвич, младший брат Ивана Алексеёвича, во время допроса в Вологодской тюрьме дал сыщику себя напоить; в последовавшем разговоре «по душам» молодой человек признался во всех тех делах, причастность к которым отвергали под пыткой другие Долгорукие.
Брошенный в темный застенок и оставленный на долгие месяцы без света, Иван Алексеёвич сильно испортил свое зрение; его лишали питания и крайне ограничивали в воде; кроме того, его содержали в неотапливаемой камере. Помимо всех этих мер (каждая из которых сама по себе уже является мучительной пыткой), его подвергли пыткам в собственном понимании этого слова. В отношении него были применены классические для Тайной канцелярии дыба и порка кнутом; эти средства воздействия были дополнены раскаленными углями и щипцами. Долгорукому сорвали ногти, которые болеё не отросли, изувечили плечевые суставы, превратив молодого сильного мужчину в инвалида.
Испытанные им физические страдания и тяжелейший психоэмоциональный прессинг представить нам уже невозможно; то, что произошло с Иваном Алексеёвичем в Тобольской тюрьме задокументировано очень скупо и скореё всего нарочито искажено. Долгорукий именно в это время был уничтожен как личность и в конечном итоге сошел с ума (правильнеё, видимо, утверждать: был доведен до безумия). На допросах он дал очень подробные и полные показания о массе злоупотреблений, к которым в той или иной мере была причастна его семья. Многие из его показаний получили впоследствии подтверждение и ныне признаются исторической наукой как абсолютно точные; это позволяет утверждать, что отнюдь не все, что признает человек под пыткой является самооговором. Как бы там ни было, Ушаков и Суворов именно от Ивана Алексеёвича Долгорукого получили информацию чудовищной разоблачительной силы.
О ходе расследования в Тобольске регулярно извещалась Императрица Анна Иоанновна.
После знакомства с показаниями Ивана Алексеёвича Долгорукого в столице быстро осознали исключительную силу сделанных им признаний. Если до той поры ненависть Императрицы к древнему роду питалась исключительно участием Долгоруких в попытке ограничения Верховным Советом власти Анны Иоанновны при восшествии Ее на престол, то попытка подлога завещания Пётра Второго являлась преступлением куда болеё страшным (особенно, если вспомнить, что однажды Долгорукие уже уверяли под страхом смерти в своей полной невиновности; т. е. налицо было и клятвопреступление).
Показаниям Ивана Долгорукого придали такое большое значение, что было решено открыть особое расследование по всем обстоятельствам, связанным с деятельностью этой семьи. Расследование это возглавил один из крупнейших политических деятелей той поры Кабинет — министр Остерман, уступавший в своем влиянии разве что Эрнесту Иоганну Бирону.
Комиссия Ушакова свернула свою работу в Тобольске и привезла Ивана Алексеёвича Долгорукого в Шлиссельбург. Последовала новая серия изматывающих допросов, на которых узник подтвердил сделанные в тобольском застенке признания. Видимо, Иван Долгорукий был совершенно сломлен и не видел никакого смысла в запирательстве.
После подробного доклада Остермана Императрица дала санкцию на привлечение к расследованию всех членов семьи Долгоруких, могущих иметь хоть какое — то отношение к событиям 1730 г.
Зимой 1739 г. в Шлиссельбургскую тюрьму прибыли, повторив путь Ивана Долгорукого, его родственники: Василий Лукич, Василий и Михаил Владимировичи, Сергей и Иван Григорьевичи. Из Березова не вернулся лишь отец Ивана — Алексей Григорьевич — скончавшийся еще в 1734 г. В Шлиссельбурге содержались и допрашивались важнейшие члены клана Долгоруких, старшие по возрасту и наиболеё известные. В Вологодской тюрьме содержались родные братья Ивана Алексеёвича — Александр, Николай и Алексей. Они были младше Ивана, в событиях 1730 г. участия не принимали и по большому счету их и обвинить — то в чем — либо было совершенно невозможно. Но обстоятельство это никого не смущало; очевидно, для следователей достаточно было кровного родства с другими обвиняемыми.
Заключенные в Шлиссельбурге держались очень мужественно. Несомненно, имел место предварительный сговор братьев, которые решили ни при каких обстоятельствах друг на друга не показывать и не верить никаким убеждениям следователей в том, будто ими уже получены покаянные заявления от других членов семьи. Протоколы допросов весны — лета 1739 г. пестрят требованиями обвиняемых очных ставок и заявлениями о том, что они оговорены Иваном, обезумевшим от пыток. Несмотря на тяжелые истязания, Долгорукие в один голос твердили, что не имели намерений свергать Анну Иоанновну, завещания Пётра Второго не подделывали и не думали подделывать и на допросах в марте 1730 г. под присягой не лгали.
Но это мужество уже не спасало. Александр Алексеёвич, младший брат Ивана Алексеёвича, во время допроса в Вологодской тюрьме дал сыщику себя напоить; в последовавшем разговоре «по душам» молодой человек признался во всех тех делах, причастность к которым отвергали под пыткой другие Долгорукие.
Страница 4 из 6
