История ритуальных преступлений, т.е. преступлений, совершенных на почве религиозного фанатизма с соблюдением ритуальной обрядности и преследующих сакральные цели, относится к сравнительно малоизвестному разделу истории сыска.
Добавить в моё избранное
56 мин, 57 сек 20692
Идеологи секты, встревоженные растущим преследованием властей, еще в 40-х годах 19-го столетия стали склоняться к мысли о необходимости отказа от кастрации отдельных категорий своих последователей, поскольку подобная операция была слишком уж демаскирующей. Дабы спасти самих себя от подозрений полиции главари сектантских организаций посчитали необязательным отрезать самим себе «ключи ада». Трудно охарактеризовать тот цинизма, каковым дышит подобное решение: вожди требуют кастрации своих последователей, зачастую проводят такие операции насильственно, но самих себя милосердно щадят! Скопческие идеологи учили, что увечащая операция необходима для спасения души, но потом оказалось, что душу можно спасать и без нее. Вот только не каждую душу, а именно высокого начальника. Причем рядовым адептам ничего о подобных теологических изысках не сообщалось по вполне понятным причинам. Когда в Моршанске стало известно, что Максим Платицын самый что ни на есть «мужчина в силе» многие рядовые скопцы отказывались в это верить, полагая, слух этот нарочно распущен полицией для дискредитации«великого кормчего».
Но все остальные лица, арестованные по этому «делу» оказались скопцами самыми настоящими.
В ходе следствия выяснилось, что Максим Платицын сообразно своему высокому положению в скопческой иерархии имел свиту из 9 женщин. Среди них была его тетка — мрачная и нелюдимая 70-летняя Татьяна Платицына, фактически возглавлявшая этот своеобразный женский монастырь. Все женщины из «свиты» Максима Кузьмича жили в его доме, столовались вместе с ним, отправляли сектанские обряды. Протоколы медицинского освидетельствования зафиксировали следы тяжелых увечий женской плоти: все пострадавшие были лишены грудей, их половые органы были изуродованы коллоидными рубцами, образовавшимися на месте прижиганий. Скопческие знахари, видимо, пускали в ход и раскаленные инструменты.
Самое гнусное в этом расследовании заключалось в том, что Максим Платицын демонстрировал истовую ревность в отношении Православи я. С видом оскорбленной невинности он кричал на допросах о том, будто является искренним верующим и образцовым прихожанином. Платицын требовал допроса своего духовного отца и допрос такой состоялся. Из него стало известно, что Максим Кузьмич много жертвовал как в кассу общины, так и вообще на благотворительность. Впрочем, в данном случае хитроумие споческого банкира уже никого обмануть не могло: Платицын-старший в 1838 г. наглядно продемонстрировал как далеко может зайти подобное показное благочестие. Племянник оказался достойным воспреемником дядиного опыта.
Следствие по «делу Максима Платицына» вел следователь окружного суда Дураков. Несмотря на смехотворность фамилии, чиновник этот отработал свою задачу на редкость добросовестно. Он с самого начала ставил перед собой задачу не ограничивать расследование одной лишь фигурой Платицына, а напротив, широким бреднем охватить как можно более широкий круг сектантов. Цель была сформулирована правильно, поскольку противоречивые интересы разных лиц на определенном этапе непременно д. б. заставить их разоблачать других, выгораживая себя. Такие разоблачительные показания были получены практически в отношении всех арестованных; большинство из этих показаний звучали столь весомо, что прокуратура сочла возможным предать суду 40 из 48 арестованных.
Полицией были предприняты обширные раскопки в подвалах под домами Платицына. Несмотря на большой объем проделанной работы, человеческих останков там так и не нашли. Дураков склонялся к мысли, что все они были перезахоронены, возможно, еще во времена Платицына-старшего, когда эти подвалы уже привлекли к себе внимание властей.
Суд, проходивший осенью 1869 г., был отмечен чрезвычайным упорством обвиняемых. Запирательство, ложь, разного рода симуляции скопцов превращали порой судебные заседания то в драмкружок, то в «клуб веселых и находчивых». Максим Кузьмич Платицын защищался не только предельно нагло, но и бестолково. Он отрицал все, причем буквально такими словами: «Откуда все улики явились — не знаю», «женщин держал при себе для домашней прислуги, а что оне оскоплены — не знал я», «ни того не помню, ни этого», «портреты скопцов Селиванова и Шилова и иные подобные вещи как очутились у меня тоже не помню и не знаю» и пр.
На судебных заседаниях Платицын присутствовал в мундире с шитыми золотом обшлагами, с орденом на груди; по несколько раз на дню он переходил от демонстрации высокомерного пренебрежения в отношении членов судебного присутствия к фамильярному панибратству. Он так и не признал себя скопцом, говорил о себе как о ревностном православном верующем и ни единым добрым словом не отозвался о своих подельниках. Напомним, что с большинством этих людей он не только прожил в одном городке много десятилетий, но даже вел крупные торговые дела и делил кров.
По высочайшей конфирмации от 16 октября 1869 г. Максим Платицын признавался виновным в насаждении скопческой ереси и лишался всех отличий и прав.
Но все остальные лица, арестованные по этому «делу» оказались скопцами самыми настоящими.
В ходе следствия выяснилось, что Максим Платицын сообразно своему высокому положению в скопческой иерархии имел свиту из 9 женщин. Среди них была его тетка — мрачная и нелюдимая 70-летняя Татьяна Платицына, фактически возглавлявшая этот своеобразный женский монастырь. Все женщины из «свиты» Максима Кузьмича жили в его доме, столовались вместе с ним, отправляли сектанские обряды. Протоколы медицинского освидетельствования зафиксировали следы тяжелых увечий женской плоти: все пострадавшие были лишены грудей, их половые органы были изуродованы коллоидными рубцами, образовавшимися на месте прижиганий. Скопческие знахари, видимо, пускали в ход и раскаленные инструменты.
Самое гнусное в этом расследовании заключалось в том, что Максим Платицын демонстрировал истовую ревность в отношении Православи я. С видом оскорбленной невинности он кричал на допросах о том, будто является искренним верующим и образцовым прихожанином. Платицын требовал допроса своего духовного отца и допрос такой состоялся. Из него стало известно, что Максим Кузьмич много жертвовал как в кассу общины, так и вообще на благотворительность. Впрочем, в данном случае хитроумие споческого банкира уже никого обмануть не могло: Платицын-старший в 1838 г. наглядно продемонстрировал как далеко может зайти подобное показное благочестие. Племянник оказался достойным воспреемником дядиного опыта.
Следствие по «делу Максима Платицына» вел следователь окружного суда Дураков. Несмотря на смехотворность фамилии, чиновник этот отработал свою задачу на редкость добросовестно. Он с самого начала ставил перед собой задачу не ограничивать расследование одной лишь фигурой Платицына, а напротив, широким бреднем охватить как можно более широкий круг сектантов. Цель была сформулирована правильно, поскольку противоречивые интересы разных лиц на определенном этапе непременно д. б. заставить их разоблачать других, выгораживая себя. Такие разоблачительные показания были получены практически в отношении всех арестованных; большинство из этих показаний звучали столь весомо, что прокуратура сочла возможным предать суду 40 из 48 арестованных.
Полицией были предприняты обширные раскопки в подвалах под домами Платицына. Несмотря на большой объем проделанной работы, человеческих останков там так и не нашли. Дураков склонялся к мысли, что все они были перезахоронены, возможно, еще во времена Платицына-старшего, когда эти подвалы уже привлекли к себе внимание властей.
Суд, проходивший осенью 1869 г., был отмечен чрезвычайным упорством обвиняемых. Запирательство, ложь, разного рода симуляции скопцов превращали порой судебные заседания то в драмкружок, то в «клуб веселых и находчивых». Максим Кузьмич Платицын защищался не только предельно нагло, но и бестолково. Он отрицал все, причем буквально такими словами: «Откуда все улики явились — не знаю», «женщин держал при себе для домашней прислуги, а что оне оскоплены — не знал я», «ни того не помню, ни этого», «портреты скопцов Селиванова и Шилова и иные подобные вещи как очутились у меня тоже не помню и не знаю» и пр.
На судебных заседаниях Платицын присутствовал в мундире с шитыми золотом обшлагами, с орденом на груди; по несколько раз на дню он переходил от демонстрации высокомерного пренебрежения в отношении членов судебного присутствия к фамильярному панибратству. Он так и не признал себя скопцом, говорил о себе как о ревностном православном верующем и ни единым добрым словом не отозвался о своих подельниках. Напомним, что с большинством этих людей он не только прожил в одном городке много десятилетий, но даже вел крупные торговые дела и делил кров.
По высочайшей конфирмации от 16 октября 1869 г. Максим Платицын признавался виновным в насаждении скопческой ереси и лишался всех отличий и прав.
Страница 15 из 18
