История ритуальных преступлений, т.е. преступлений, совершенных на почве религиозного фанатизма с соблюдением ритуальной обрядности и преследующих сакральные цели, относится к сравнительно малоизвестному разделу истории сыска.
Добавить в моё избранное
56 мин, 57 сек 20693
Он был отправлен в Восточную Сибирь на вечное поселение. В Сибирь также ссылались Татьяна Платицына и вся женская «свита» «кормчего». К высылке в Сибирь приговаривались также и иные обвиняемые: Ефим Кунавин, 69 лет (один из подозреваемых во время «расследования 1838 г».); Василиса Жданова, 84 лет; Иов Зыкин, 79 лет. Остальные обвиняемые хотя и были признаны виновны в исповедании «скопческого закона» получили сравнительно мягкие приговоры и остались жить в Морше.
П а л а ч и — с т р а д а т е л и: У человека, впервые прикоснувшегося к истории скопческой ереси может сложиться совершенно превратное представление как о сектантах, так и о людях им противостоявших. Человеку неискушенному будет непонятна та специфическая сложность расследований ритуальных преступлений, которая не раз заводила следствия в тупик.
В самом деле, почему бы просто не опереться на показания пострадавших от насильственного оскопления и по составленным словесным портретам не арестовать тех, кто им соответсвует? Но в том и состояла сложность подобных расследований, что такая методика почти никогда не срабатывала.
Скопцы выработали совершенно уникальную преступную технологию. Насильственная кастрация разбивалась на несколько взамосвязанных операций, осуществление которых требовало привлечения нескольких человек.
Обыкновенно у сектантов существовал наводчик, который выбирал потенциальную жертву. Выше уже отмечалось, что скопцы чрезвычайно любили держать гостиницы и постоялые дворы, т. е. такие места, через которые проходило множество людей. Выбрав в массе путешествующих мужчин человека, отвечавшего скопческим критериям, наводчик информировал об этом другого сектанта, которому предстояло сыграть роль палача. Палач и жертва никогда до нападения не встречались. Наводчик, выведав у потенциальной жертвы предпологаемый маршрут, стремился задержать человека насколько это возможно и оповещал палача. Тот выдвигался по предпологаемому маршруту следования и распологался в таком месте, которое представлялось удобным для нападения. Само посягательство происходило либо в сумерках, либ ов ночное время и напоминало банальный грабеж: в ход шла дубина, потом — нож. Когда жертва приходила в себя, то обнаруживала, что кошелек нетронут, а «ключи ада» не отягощают более штанов.
Помимо этого варианта, существовал и другой. Он тоже подразумевал разделение обязанностей, но само нападение было организовано несколько иначе: скопец-палач набивался в компанию к путешественнику и при же первом удобном случае опаивал его крепким дурманом. Т. е. грубое физическое посягательство камуфлировалось наркотическим опьянением.
Описанные выше варианты могли в зависимости от конкретных обстоятельств модифицироваться, но во всех случаях нападений явственно просматривалось разделение обязанностей преступников. Скопцы старались не дать никаких улик для подозрений в адрес своих наводчиков. Но понятно, что с течением времени такие подозрения все же возникали. Тот факт, что однотипные преступления совершались вокруг одних и тех же постоялых дворов, неизбежно заставлял полицию интересоваться этими местами и их хозяевами.
Чтобы отвести подозрения от весьма важных в скопческой иерархии лиц (а наводчики были именно таковы), сектанты создали совершенно уникальный в истории криминалистики феномен — палачей-страдателей. Это были люди, призванные по замыслам руководителей «кораблей», принимать на себя уголовную ответственность за все случаи насильственной кастрации по которым полиция начинала расследования. Причем, на самом деле «страдатели» к этим преступлениям порой даже и отношения не имели. Скопец-страдатель, по замыслам его хозяев, д. б. принимать на себя все обвинения, которые власти смогли бы выдвинуть против секты, и пойти на каторгу ради спасения от преследований других скопцов.
Масштабы этого явления современному человеку даже представить невозможно. Палачи-страдатели принимали на себя обвинения по сотням преступных эпизодов, чем чрезвычайно затрудняли розыскные мероприятия. Так, мещанин Чернов, бывший под следствием в 1870-х годах признался в общей сложности в 106 случаях оскопления мужчин! Отставной солдат Маслов взял на себя вину за 114 подобных же случаев! Причем-и это необходимо повтоить!— абсолютное большинство преступлений, в которых эти люди признавались, на самом деле были совершены другими лицами.
Понятно, что на подобный самооговор, гарантированно обеспечивавший многолетнюю каторгу, требовал от скопцов чрезвычайного фанатизма. Вместе с тем, само возникновение этой проблемы во второй половине 19-го столетия явно демонстрировало нарастание общего кризиса секты. Традиционная скопческая пропаганда все явственнее начинала давать сбои, все меньше находилось людей, готовых ради мифического спасения души согласиться на изуверскую операцию. Именно поэтому число насильственных случаев оскопления стало лавинообразно нарастать и уже с 70-х годов 19-го века подобная практика сделалась общеупотребительной.
П а л а ч и — с т р а д а т е л и: У человека, впервые прикоснувшегося к истории скопческой ереси может сложиться совершенно превратное представление как о сектантах, так и о людях им противостоявших. Человеку неискушенному будет непонятна та специфическая сложность расследований ритуальных преступлений, которая не раз заводила следствия в тупик.
В самом деле, почему бы просто не опереться на показания пострадавших от насильственного оскопления и по составленным словесным портретам не арестовать тех, кто им соответсвует? Но в том и состояла сложность подобных расследований, что такая методика почти никогда не срабатывала.
Скопцы выработали совершенно уникальную преступную технологию. Насильственная кастрация разбивалась на несколько взамосвязанных операций, осуществление которых требовало привлечения нескольких человек.
Обыкновенно у сектантов существовал наводчик, который выбирал потенциальную жертву. Выше уже отмечалось, что скопцы чрезвычайно любили держать гостиницы и постоялые дворы, т. е. такие места, через которые проходило множество людей. Выбрав в массе путешествующих мужчин человека, отвечавшего скопческим критериям, наводчик информировал об этом другого сектанта, которому предстояло сыграть роль палача. Палач и жертва никогда до нападения не встречались. Наводчик, выведав у потенциальной жертвы предпологаемый маршрут, стремился задержать человека насколько это возможно и оповещал палача. Тот выдвигался по предпологаемому маршруту следования и распологался в таком месте, которое представлялось удобным для нападения. Само посягательство происходило либо в сумерках, либ ов ночное время и напоминало банальный грабеж: в ход шла дубина, потом — нож. Когда жертва приходила в себя, то обнаруживала, что кошелек нетронут, а «ключи ада» не отягощают более штанов.
Помимо этого варианта, существовал и другой. Он тоже подразумевал разделение обязанностей, но само нападение было организовано несколько иначе: скопец-палач набивался в компанию к путешественнику и при же первом удобном случае опаивал его крепким дурманом. Т. е. грубое физическое посягательство камуфлировалось наркотическим опьянением.
Описанные выше варианты могли в зависимости от конкретных обстоятельств модифицироваться, но во всех случаях нападений явственно просматривалось разделение обязанностей преступников. Скопцы старались не дать никаких улик для подозрений в адрес своих наводчиков. Но понятно, что с течением времени такие подозрения все же возникали. Тот факт, что однотипные преступления совершались вокруг одних и тех же постоялых дворов, неизбежно заставлял полицию интересоваться этими местами и их хозяевами.
Чтобы отвести подозрения от весьма важных в скопческой иерархии лиц (а наводчики были именно таковы), сектанты создали совершенно уникальный в истории криминалистики феномен — палачей-страдателей. Это были люди, призванные по замыслам руководителей «кораблей», принимать на себя уголовную ответственность за все случаи насильственной кастрации по которым полиция начинала расследования. Причем, на самом деле «страдатели» к этим преступлениям порой даже и отношения не имели. Скопец-страдатель, по замыслам его хозяев, д. б. принимать на себя все обвинения, которые власти смогли бы выдвинуть против секты, и пойти на каторгу ради спасения от преследований других скопцов.
Масштабы этого явления современному человеку даже представить невозможно. Палачи-страдатели принимали на себя обвинения по сотням преступных эпизодов, чем чрезвычайно затрудняли розыскные мероприятия. Так, мещанин Чернов, бывший под следствием в 1870-х годах признался в общей сложности в 106 случаях оскопления мужчин! Отставной солдат Маслов взял на себя вину за 114 подобных же случаев! Причем-и это необходимо повтоить!— абсолютное большинство преступлений, в которых эти люди признавались, на самом деле были совершены другими лицами.
Понятно, что на подобный самооговор, гарантированно обеспечивавший многолетнюю каторгу, требовал от скопцов чрезвычайного фанатизма. Вместе с тем, само возникновение этой проблемы во второй половине 19-го столетия явно демонстрировало нарастание общего кризиса секты. Традиционная скопческая пропаганда все явственнее начинала давать сбои, все меньше находилось людей, готовых ради мифического спасения души согласиться на изуверскую операцию. Именно поэтому число насильственных случаев оскопления стало лавинообразно нарастать и уже с 70-х годов 19-го века подобная практика сделалась общеупотребительной.
Страница 16 из 18
