История ритуальных преступлений, т.е. преступлений, совершенных на почве религиозного фанатизма с соблюдением ритуальной обрядности и преследующих сакральные цели, относится к сравнительно малоизвестному разделу истории сыска.
Добавить в моё избранное
56 мин, 57 сек 20686
Следует пояснить, что женская кастрация у скопцов не всегда подразумевала полное лишение способности к деторождению; зачастую эту операцию следовало бы назвать просто уродующей, поскольку при ее выполнении иссекался клитор; нередко это сопровождалось и отрезанием грудей, либо сосков. Мужчинам обычно разрезали мошонку и удаляли яички, но особенно ретивые фанатики отрезали и пенис. Понятно, что, например, заявления купца Кудинова о его случайном оскоплении в детстве, очень плохо объясняли тот факт, что он умудрился в зрелом возрасте стать отцом двух сыновей, а его жена оказалась обезображена в интимных местах ужасными шрамами.
В то самое время, пока тамбовская полиция занималась розысками в Моршанске скопческих молельных домов и собирала по рынкам всяческие сплетни и пересуды, приключилась новая скандальная история.
В ноябре 1812 г. заключенный моршанской тюрьмы Михаил Иванов был доставлен в тюремный лазарет истекающим кровью. Своевременное вмешательство опытного доктора, зашившего бедолаге мошонку, спасло Иванова от бесславной гибели от потери крови. Губернское начальство, и без того взбудораженное слухами о непобедимых и неуловимых скопцах, нарядило новый розыск. Было над чем поломать голову! Михаил Иванов был колодником, т. е. заключенным, приговоренным к содержанию в колодках, сама конструкция которых исключала возможность владеть руками. Другими словами, он не мог оскопить сам себя. Кроме того, Иванов находился в тюрьме, и по определению не мог иметь в своем распоряжении ножа или бритвы.
Казалось бы, следователям выпал замечательный шанс раскрутить на полную катушку весь этот скопческий клубок и отыскать как всепроникающих проповедников, так и их законспирированную общину. На самом деле, не так уж сложно было выяснить кто и с какой целью посещал маленькую провинциальную тюрьму. Но не тут-то было!
Колодник твердил, что никто его не уговаривал совершать над собой ужасную экзекуцию. До мысли о кастрации он дошел, якобы, своим умом в ходе двухмесячных размышлений о необходимости спасения души. Ножик он нашел в тюремном дворе и воспользовался оным дабы «отрезать ключи ада». «Ключи»-то он отрезал, да вот только кровь остановить не смог…
Ни угрозами, ни разного рода посулами от Михаила Иванова так и не удалось добиться сколь-нибудь внятных показаний. Вообще, для последователей этой секты были характерны чрезвычайные упорство и бескомпромиссность в отстаивании однажды высказанного утверждения. Скопцы практически не меняли показаний, какими бы вздорными те не казались, и не выдавали властям единоверцев; на свои тюремные страдания они смотрели как на испытание их стойкости в вере. В конце — концов, Михаила Иванова отправили на поселение в Сибирь. Он не назвал ни одной фамилии единоверцев.
Расследование в отношении моршанских купцов, между тем, стало постепенно рассыпаться. Точно из-под земли начали появляться разного рода свидет ели с удивительной крепостью памяти, которые были осведомлены об интимных сторонах жизни подозреваемых и знали когда и как все они подверглись кастрации. Ветхие старушки твердо помнили события давно минувших лет и без труда подкрепляли заявления купцов о несчастных случаях в детстве. Разумеется, добросовестные следователи сумели бы развенчать сомн удивительных (и подозрительных) свидетелей, но к концу 1812 г. таковых следователей в Тамбове уже не осталось. Не подлежит сомнению, что купцы-«миллионщики» нашли узду на провинциальную полицию, сумели дать необходимые взятки и дело потихоньку прикрыли. Полиция никаких сектантов найти не сумела, а все разговоры в простом народе о засильи скопческой ереси в крае были объявлены не более, чем досужими сплетнями.
На четверть с лишком века опустилась над русской провинцией сонная тишина. Ничего, как будто бы, не происходило ни в Морше, ни в Тамбове. Тишь да гладь…
Тамбовский губернатор Корнилов в воем докладе на имя Императора Николая Первого весной 1838 г. демонстрировал похвальную осведомленность в делах раскольничьих и буквально по головам считал еретиков. Скопцов он насчитывал всего-то 36 человек на губернию (из них в Тамбове проживали — 5 чел., в г. Моршанске — 28 чел., в г. Усмани — 3 чел… Общее число сектантов в губернии было определено в докладе 8 694 чел., так что скопцы терялись в их массе. Беспокоиться, казалось бы, было не о чем.
Между тем, Святейший Синод получал с мест совершенно иную информацию. Приходские священники, работавшие в гуще народа и прекрасно осведомленные об истинном положении дел, с каждым годом сообщали в столицу все более тревожные вести. В 20-30-е годы 19-го столетия произошло необыкновенное усиление скопческого движения на тамбовщине и новгородчине. Фактически вся торговля на местах оказалась сконцентрирована в руках людей, которых подозревали в причастности к скопческим «кораблям». Скопцы оказались прекрасными конспираторами и проявляли буквально чудеса мимикрии.
В то самое время, пока тамбовская полиция занималась розысками в Моршанске скопческих молельных домов и собирала по рынкам всяческие сплетни и пересуды, приключилась новая скандальная история.
В ноябре 1812 г. заключенный моршанской тюрьмы Михаил Иванов был доставлен в тюремный лазарет истекающим кровью. Своевременное вмешательство опытного доктора, зашившего бедолаге мошонку, спасло Иванова от бесславной гибели от потери крови. Губернское начальство, и без того взбудораженное слухами о непобедимых и неуловимых скопцах, нарядило новый розыск. Было над чем поломать голову! Михаил Иванов был колодником, т. е. заключенным, приговоренным к содержанию в колодках, сама конструкция которых исключала возможность владеть руками. Другими словами, он не мог оскопить сам себя. Кроме того, Иванов находился в тюрьме, и по определению не мог иметь в своем распоряжении ножа или бритвы.
Казалось бы, следователям выпал замечательный шанс раскрутить на полную катушку весь этот скопческий клубок и отыскать как всепроникающих проповедников, так и их законспирированную общину. На самом деле, не так уж сложно было выяснить кто и с какой целью посещал маленькую провинциальную тюрьму. Но не тут-то было!
Колодник твердил, что никто его не уговаривал совершать над собой ужасную экзекуцию. До мысли о кастрации он дошел, якобы, своим умом в ходе двухмесячных размышлений о необходимости спасения души. Ножик он нашел в тюремном дворе и воспользовался оным дабы «отрезать ключи ада». «Ключи»-то он отрезал, да вот только кровь остановить не смог…
Ни угрозами, ни разного рода посулами от Михаила Иванова так и не удалось добиться сколь-нибудь внятных показаний. Вообще, для последователей этой секты были характерны чрезвычайные упорство и бескомпромиссность в отстаивании однажды высказанного утверждения. Скопцы практически не меняли показаний, какими бы вздорными те не казались, и не выдавали властям единоверцев; на свои тюремные страдания они смотрели как на испытание их стойкости в вере. В конце — концов, Михаила Иванова отправили на поселение в Сибирь. Он не назвал ни одной фамилии единоверцев.
Расследование в отношении моршанских купцов, между тем, стало постепенно рассыпаться. Точно из-под земли начали появляться разного рода свидет ели с удивительной крепостью памяти, которые были осведомлены об интимных сторонах жизни подозреваемых и знали когда и как все они подверглись кастрации. Ветхие старушки твердо помнили события давно минувших лет и без труда подкрепляли заявления купцов о несчастных случаях в детстве. Разумеется, добросовестные следователи сумели бы развенчать сомн удивительных (и подозрительных) свидетелей, но к концу 1812 г. таковых следователей в Тамбове уже не осталось. Не подлежит сомнению, что купцы-«миллионщики» нашли узду на провинциальную полицию, сумели дать необходимые взятки и дело потихоньку прикрыли. Полиция никаких сектантов найти не сумела, а все разговоры в простом народе о засильи скопческой ереси в крае были объявлены не более, чем досужими сплетнями.
На четверть с лишком века опустилась над русской провинцией сонная тишина. Ничего, как будто бы, не происходило ни в Морше, ни в Тамбове. Тишь да гладь…
Тамбовский губернатор Корнилов в воем докладе на имя Императора Николая Первого весной 1838 г. демонстрировал похвальную осведомленность в делах раскольничьих и буквально по головам считал еретиков. Скопцов он насчитывал всего-то 36 человек на губернию (из них в Тамбове проживали — 5 чел., в г. Моршанске — 28 чел., в г. Усмани — 3 чел… Общее число сектантов в губернии было определено в докладе 8 694 чел., так что скопцы терялись в их массе. Беспокоиться, казалось бы, было не о чем.
Между тем, Святейший Синод получал с мест совершенно иную информацию. Приходские священники, работавшие в гуще народа и прекрасно осведомленные об истинном положении дел, с каждым годом сообщали в столицу все более тревожные вести. В 20-30-е годы 19-го столетия произошло необыкновенное усиление скопческого движения на тамбовщине и новгородчине. Фактически вся торговля на местах оказалась сконцентрирована в руках людей, которых подозревали в причастности к скопческим «кораблям». Скопцы оказались прекрасными конспираторами и проявляли буквально чудеса мимикрии.
Страница 9 из 18
