Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
Добавить в моё избранное
58 мин, 25 сек 16364
Касаясь событий в доме Беляева в день смерти и последующие дни, Мясников признал факт несвоевременного опечатывания кабинета купца, которое, напомним, официально было проведено лишь 25 сентября 1858 г. Также Мясников признал факт вывоза бумаг из кабинета Беляева, но утверждал, что это были документы, имевшие отношение к торговым делам самих Мясниковых и были необходимы им для безостановочной работы их предприятий.
Обвинение в этом вопросе не особенно напирало на Александра Мясникова и не пыталось ловить его на лукавстве; в тот момент было достаточно уже того, что допрашиваемый признал сам факт подобного вывоза, безусловно незаконного.
О происхождении завещания от 10 мая 1858 г. Мясников на допросе рассказал примерно так: о существовании завещания он узнал от Екатерины Беляевой, вдовы, и увидел впервые его тогда, когда она отдала этот документ ему для представления в Гражданскую Палату. Ни к Кемпе, ни к Красильникову он — Александр Мясников — никогда не обращался с просьбой подписаться под завещанием Беляева. Подлинность завещания от 10 мая у него сомнений не вызывает, поскольку при жизни Козьма Беляев неоднократно заявлял, что все оставит своей жене.
Мясников прямо заявил, что никогда не предпринимал попыток закулисно договориться с сарапульскими претендентами на наследство Беляева (т. е. Мартьяновыми, Ижболдинами и Пешехоновой), чтобы те отказались от своих исков.
Последний пассаж был особенно любопытен, поскольку Иван Ижболдин в своем заявлении прокурору прямо написал, что такого рода попытки предложить мировую имели место и в отношении него — Ижболдина — и в отношении Мартьяновых. Более того, он называл людей, проживающих в Сарапуле, которые могли бы подтвердить справедливость его слов.
После допроса Мясникова в Сарапуль был направлен чиновник судебного ведомства для проверки истинности заявлений, явно исключающих друг друга. Оказалось, что правду говорил Ижболдин; в 1860 г. поверенный Мясникова (т. е. адвока) некто Гонин в самом деле приезжал в Сарапуль и встречался с Надеждой Мартьяновой, предлагая ей в качестве отступных 20 — 25 тыс. рублей. Свидетелями этого разговора были купец Дедюхин и священник Домрачев. Оба дали официальные показания, которые и были приобщены к делу. Т. о. Александра Мясникова прокурор первый раз поймал на серьезной лжи (надо сказать, не последний…
Был приглашен для допроса и бывший камердинер Козьмы Беляева — Василий Михайлович Китаев. Этот человек вообще был одним из сильнейших свидетелй Ижболдина и его показания были одними из важнейших для обоснования версии подлога завещания.
Китаев так рассказал историю появления завещания от 10 мая 1858 г.: «После смерти Беляева духовное завещание не было найдено и все думали, что его нет, о чем я слышал от управляющего Мясниковых Федора Кемпе. Доктор Кемпе тотчас после похорон Беляева на вопрос о завещании ответил, что он подписывал много бумаг, но духовного завещания не подписывал. Сестра Беляева — Анна Васильевна Ремянникова — также говорила, что Беляев завещания не оставил. Через несколько времени разнесся слух, что завещание открыто и что его привез к Беляевой Александр Мясников». Кроме того, Китаев полнотью повторил свою версию событий 24 сентября 1858 г., которую он рассказал в свое время Ивану Ижболдину: тут фигурировали и бриллианты и золотые монеты, обнаруженные в кабинете Беляева, и секретный портфель, врученный Александром Мясниковым приказчику Матвееву, и громадные тюки с бумагами с страшной спешке увезенные из дома купца.
Летом 1868 г. свой первый допрос выдержала и вдова купца — Екатерина Беляева. Происхождение завещания она объяснила следующим образом: «покойный муж за несколько дней до смерти передал наедине сложенную бумагу, сказав:» Возьми эту бумагу«. Бумагу я отнесла к себе в спальню и там, развернув, увидела, что это духовное завещание, но не могла его дочитать, поскольку совершенно была убита горем, и спрятала ее; только около 40 дня после смерти мужа прочла бумагу и выдала доверенность Александру Мясникову, чтобы засвидетельствовать это завещание». Как и Александр Мясников, Екатерина Беляева не смогла вспомнить ничего существенного о характере сохранного письма на 272 тыс. рублей: каково происхождение этого письма, чьей рукой написано и подписано, каков источник возникновения такого рода задолженности, наконец, время и обстоятельства уничтожения документа — ничего этого Екатерина Беляева объяснить не смогла, либо не захотела. Единственным существенным моментом, связанным с странным письмом, было признание Беляевой того факта, что «об этой сохранной расписке муж при жизни ничего не говорил».
После вызова на первый допрос Александр Мясников вдруг проявил замечательную прыть в своем желании уладить дело миром. Он вдруг пригласил для переговоров Ивана Ижболдина; пригласил, причем, не в ресторан или контору присяжного поверернного, а… в здание Третьего Отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии, на Фонтанке, 16, по месту своей службы.
Обвинение в этом вопросе не особенно напирало на Александра Мясникова и не пыталось ловить его на лукавстве; в тот момент было достаточно уже того, что допрашиваемый признал сам факт подобного вывоза, безусловно незаконного.
О происхождении завещания от 10 мая 1858 г. Мясников на допросе рассказал примерно так: о существовании завещания он узнал от Екатерины Беляевой, вдовы, и увидел впервые его тогда, когда она отдала этот документ ему для представления в Гражданскую Палату. Ни к Кемпе, ни к Красильникову он — Александр Мясников — никогда не обращался с просьбой подписаться под завещанием Беляева. Подлинность завещания от 10 мая у него сомнений не вызывает, поскольку при жизни Козьма Беляев неоднократно заявлял, что все оставит своей жене.
Мясников прямо заявил, что никогда не предпринимал попыток закулисно договориться с сарапульскими претендентами на наследство Беляева (т. е. Мартьяновыми, Ижболдинами и Пешехоновой), чтобы те отказались от своих исков.
Последний пассаж был особенно любопытен, поскольку Иван Ижболдин в своем заявлении прокурору прямо написал, что такого рода попытки предложить мировую имели место и в отношении него — Ижболдина — и в отношении Мартьяновых. Более того, он называл людей, проживающих в Сарапуле, которые могли бы подтвердить справедливость его слов.
После допроса Мясникова в Сарапуль был направлен чиновник судебного ведомства для проверки истинности заявлений, явно исключающих друг друга. Оказалось, что правду говорил Ижболдин; в 1860 г. поверенный Мясникова (т. е. адвока) некто Гонин в самом деле приезжал в Сарапуль и встречался с Надеждой Мартьяновой, предлагая ей в качестве отступных 20 — 25 тыс. рублей. Свидетелями этого разговора были купец Дедюхин и священник Домрачев. Оба дали официальные показания, которые и были приобщены к делу. Т. о. Александра Мясникова прокурор первый раз поймал на серьезной лжи (надо сказать, не последний…
Был приглашен для допроса и бывший камердинер Козьмы Беляева — Василий Михайлович Китаев. Этот человек вообще был одним из сильнейших свидетелй Ижболдина и его показания были одними из важнейших для обоснования версии подлога завещания.
Китаев так рассказал историю появления завещания от 10 мая 1858 г.: «После смерти Беляева духовное завещание не было найдено и все думали, что его нет, о чем я слышал от управляющего Мясниковых Федора Кемпе. Доктор Кемпе тотчас после похорон Беляева на вопрос о завещании ответил, что он подписывал много бумаг, но духовного завещания не подписывал. Сестра Беляева — Анна Васильевна Ремянникова — также говорила, что Беляев завещания не оставил. Через несколько времени разнесся слух, что завещание открыто и что его привез к Беляевой Александр Мясников». Кроме того, Китаев полнотью повторил свою версию событий 24 сентября 1858 г., которую он рассказал в свое время Ивану Ижболдину: тут фигурировали и бриллианты и золотые монеты, обнаруженные в кабинете Беляева, и секретный портфель, врученный Александром Мясниковым приказчику Матвееву, и громадные тюки с бумагами с страшной спешке увезенные из дома купца.
Летом 1868 г. свой первый допрос выдержала и вдова купца — Екатерина Беляева. Происхождение завещания она объяснила следующим образом: «покойный муж за несколько дней до смерти передал наедине сложенную бумагу, сказав:» Возьми эту бумагу«. Бумагу я отнесла к себе в спальню и там, развернув, увидела, что это духовное завещание, но не могла его дочитать, поскольку совершенно была убита горем, и спрятала ее; только около 40 дня после смерти мужа прочла бумагу и выдала доверенность Александру Мясникову, чтобы засвидетельствовать это завещание». Как и Александр Мясников, Екатерина Беляева не смогла вспомнить ничего существенного о характере сохранного письма на 272 тыс. рублей: каково происхождение этого письма, чьей рукой написано и подписано, каков источник возникновения такого рода задолженности, наконец, время и обстоятельства уничтожения документа — ничего этого Екатерина Беляева объяснить не смогла, либо не захотела. Единственным существенным моментом, связанным с странным письмом, было признание Беляевой того факта, что «об этой сохранной расписке муж при жизни ничего не говорил».
После вызова на первый допрос Александр Мясников вдруг проявил замечательную прыть в своем желании уладить дело миром. Он вдруг пригласил для переговоров Ивана Ижболдина; пригласил, причем, не в ресторан или контору присяжного поверернного, а… в здание Третьего Отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии, на Фонтанке, 16, по месту своей службы.
Страница 11 из 17
