Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
Добавить в моё избранное
58 мин, 25 сек 16363
к прокурору С. — Петербургский окружного суда А. Ф. Кони с жалобой на бездействие гражданской Палаты и просьбой о возбуждении уголовного преследования братьев Александра и Ивана Мясниковых и Амфилогия Караганова.
Так и хочется воскликнуть в этом месте: браво, давно бы так!
Прокуратура принялась за дело весьма деятельно. Уже формальная проверка документов, изъятых из Гражданской Палаты, вскрыла ряд весьма подозрительных моментов. В первые же дни выяснилось, что тот самый полицейски акт, составленный «в целях охранения имущества умершего Козьмы Васильевича Беляева», был составлен непонятно как и когда и вообще ничего не удостоверял, т. е. не выполнял той самой фунции, для которой, собственно, и составлялся. Коллежский асессор Франц Рошковский, бывший в 1858 г. помощником надзирателя 4 — го квартала Литейной части, который вроде бы составлял и подписывал полицейский акт опечатывания кабинета Беляева, на допросе в прокуратуре отказался от своего участия в процедуре опечатывания. «Опечатания и описи имущества по смерти Беляева не производил», — заявил Рошковский, — полагаю, что акт написан мною по поручению надзирателя в конторе квартала и не в присутствии подписавших акт свидетелей«. Безусловно, Рошковский быстро сообразил, что раз окружная прокуратура заинтересовалась делом десятилетней давности, стало быть, каша заваривается серьезная и постарался откреститься от своего участия в скверной истории.»
Начальник Рошковского — надворный советник Павел Соколов — столь же истово начал спасать себя. «Не помню, чтобы поручал Рошковскому в конторе квартала составлять акт об опечатании имущества Беляева;… в квартире Беляева не был, и сколько припоминаю, в то время был болен и в январе 1859 гю вышел в отставку», — заявил на допросе Соколов.
То, как стали волноваться на допросах отставные полицейские, недвусмысленно свидетельствовало об их нечистой совести. Было ясно, что в день смерти Беляева его кабинет и личные вещи не были опечатаны для последующего совместного их разбора родственниками, душеприказчиками и адвокатами. Т. о., создавалась благоприятная возможность хищения завещания в целях последующего его уничтожения или подмены. Это был очень тонкий и важный момент, на который д. б. обратить внимание Гражданская Палата при регистрации завещания, его проверке и введении в права наследования вдовы Козьмы Беляева. Очевидно, это не было сделано должным образом, а значит, налицо было грубое процедурное нарушение.
Уже 8 июля 1868 г. в прокуратуре окружного суда был допрошен надворный советник Александр Матвеев. Будучи одним из самых важных помощников Козьмы Беляева, он дал очень обстоятельные ответы о манере своего патрона вести дела. «Беляев имел обыкновение все бумаги писать собственноручно от начала до конца; бумаги сочинял всегда сам, потому что был хорошим юристом», — показал Матвеев, — Беляев не поручил бы Целебровскому написать духовное завещание и написал бы его не так, как завещание от 10 мая 1858 г. Беляев был человек аккуратный и в завещании распорядился бы своими делами как следует«. Матвеев сообщил несколько в высшей степени интересных наблюдений о манере Козьмы Беляева подписывать документы:» Всегда подписывался «фридрихсгамский первостатейный купец Козьма Васильев Беляев» и так своеобразно, что трудно было подписаться под его руку. На завещании слово«Козьма» не очень похоже на почерк Караганова, слово же«Беляев» написано лучше… Беляев, подписывая бумаги, имел обыкновение за подписью на той же линии, поодаль, ставить точку«.»
На завещании от 10 мая 1858 г. ни подписи «фридрихсгамский первостатейный купец», ни упомянутой Матвеевым точки не было.
Александр Константинович Мясников, старший из братьев, на своем первом допросе высокомерно и высокопарно заявил: «Мясниковы еще не дошли до того, чтобы делать подлоги для получения 272 тысяч рублей!». Происхождение той самой сохранной расписки, по которой Екатерина Беляева оказалась должна племянникам названную выше сумму, Александр объяснил следующим образом: по проведении полного расчета с Беляевым по их совместным делам, купец остался должен 272 тыс. рублей с копейками; после этого им и была выдана расписка, по сути — долговое обязательство. Была ли эта расписка полностью написана Козьмой Васильевичем или только подписана Мясников не помнил; также он не смог вспомнить дату ее выдачи и дату окончательного расчета с партнером. Эта забывчивость на даты была весьма примечательна и показалась Кони подозрительной, поскольку было известно, что Беляев собственноручно вел три журнала, один из которых — т. н. «мемориал» — содержал в себе подробнейшее описание ежедневных дел купца: встречь, перговоров, полученных и отправленных писем и пр. Т. е. по этому журналу можно было бы с легкостью восстановить факт и содержание разговора Мясникова и Беляева, если бы такой в самом деле имел место в названное время. Безусловно, Александр Мясников это знал и ссылкой на забывчивость лишал прокурора возможности подобной проверки.
Так и хочется воскликнуть в этом месте: браво, давно бы так!
Прокуратура принялась за дело весьма деятельно. Уже формальная проверка документов, изъятых из Гражданской Палаты, вскрыла ряд весьма подозрительных моментов. В первые же дни выяснилось, что тот самый полицейски акт, составленный «в целях охранения имущества умершего Козьмы Васильевича Беляева», был составлен непонятно как и когда и вообще ничего не удостоверял, т. е. не выполнял той самой фунции, для которой, собственно, и составлялся. Коллежский асессор Франц Рошковский, бывший в 1858 г. помощником надзирателя 4 — го квартала Литейной части, который вроде бы составлял и подписывал полицейский акт опечатывания кабинета Беляева, на допросе в прокуратуре отказался от своего участия в процедуре опечатывания. «Опечатания и описи имущества по смерти Беляева не производил», — заявил Рошковский, — полагаю, что акт написан мною по поручению надзирателя в конторе квартала и не в присутствии подписавших акт свидетелей«. Безусловно, Рошковский быстро сообразил, что раз окружная прокуратура заинтересовалась делом десятилетней давности, стало быть, каша заваривается серьезная и постарался откреститься от своего участия в скверной истории.»
Начальник Рошковского — надворный советник Павел Соколов — столь же истово начал спасать себя. «Не помню, чтобы поручал Рошковскому в конторе квартала составлять акт об опечатании имущества Беляева;… в квартире Беляева не был, и сколько припоминаю, в то время был болен и в январе 1859 гю вышел в отставку», — заявил на допросе Соколов.
То, как стали волноваться на допросах отставные полицейские, недвусмысленно свидетельствовало об их нечистой совести. Было ясно, что в день смерти Беляева его кабинет и личные вещи не были опечатаны для последующего совместного их разбора родственниками, душеприказчиками и адвокатами. Т. о., создавалась благоприятная возможность хищения завещания в целях последующего его уничтожения или подмены. Это был очень тонкий и важный момент, на который д. б. обратить внимание Гражданская Палата при регистрации завещания, его проверке и введении в права наследования вдовы Козьмы Беляева. Очевидно, это не было сделано должным образом, а значит, налицо было грубое процедурное нарушение.
Уже 8 июля 1868 г. в прокуратуре окружного суда был допрошен надворный советник Александр Матвеев. Будучи одним из самых важных помощников Козьмы Беляева, он дал очень обстоятельные ответы о манере своего патрона вести дела. «Беляев имел обыкновение все бумаги писать собственноручно от начала до конца; бумаги сочинял всегда сам, потому что был хорошим юристом», — показал Матвеев, — Беляев не поручил бы Целебровскому написать духовное завещание и написал бы его не так, как завещание от 10 мая 1858 г. Беляев был человек аккуратный и в завещании распорядился бы своими делами как следует«. Матвеев сообщил несколько в высшей степени интересных наблюдений о манере Козьмы Беляева подписывать документы:» Всегда подписывался «фридрихсгамский первостатейный купец Козьма Васильев Беляев» и так своеобразно, что трудно было подписаться под его руку. На завещании слово«Козьма» не очень похоже на почерк Караганова, слово же«Беляев» написано лучше… Беляев, подписывая бумаги, имел обыкновение за подписью на той же линии, поодаль, ставить точку«.»
На завещании от 10 мая 1858 г. ни подписи «фридрихсгамский первостатейный купец», ни упомянутой Матвеевым точки не было.
Александр Константинович Мясников, старший из братьев, на своем первом допросе высокомерно и высокопарно заявил: «Мясниковы еще не дошли до того, чтобы делать подлоги для получения 272 тысяч рублей!». Происхождение той самой сохранной расписки, по которой Екатерина Беляева оказалась должна племянникам названную выше сумму, Александр объяснил следующим образом: по проведении полного расчета с Беляевым по их совместным делам, купец остался должен 272 тыс. рублей с копейками; после этого им и была выдана расписка, по сути — долговое обязательство. Была ли эта расписка полностью написана Козьмой Васильевичем или только подписана Мясников не помнил; также он не смог вспомнить дату ее выдачи и дату окончательного расчета с партнером. Эта забывчивость на даты была весьма примечательна и показалась Кони подозрительной, поскольку было известно, что Беляев собственноручно вел три журнала, один из которых — т. н. «мемориал» — содержал в себе подробнейшее описание ежедневных дел купца: встречь, перговоров, полученных и отправленных писем и пр. Т. е. по этому журналу можно было бы с легкостью восстановить факт и содержание разговора Мясникова и Беляева, если бы такой в самом деле имел место в названное время. Безусловно, Александр Мясников это знал и ссылкой на забывчивость лишал прокурора возможности подобной проверки.
Страница 10 из 17
