Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
Добавить в моё избранное
58 мин, 25 сек 16362
Шокированная происшедшим, Екатерина Васильевна Беляева бросилась в Дворянское Собрание за поддержкой. Она обвинила братьев Мясниковых в организации похищения внука. Племянники, разумеется, с присущим им прямодушием и энергией от таких обвинений стали открещиваться, назвав их «напраслиной».
И в самом деле, при дальнейшем разбирательстве выяснилось, что записки писали отнюдь не Мясниковы, а… гувернер Шишкина итальянец Риццони и делал он это — разумется! — по собственному почину.
Когда Беляева потребовала вернуть внука в дом, депутация от комитета дворянской опеки навестила подростка в доме Мясниковых. Мальчик вручил явившимся новый эпистолярный шедевр, прямо противоположный по своему содержанию тому письму, которое он передал за два месяца до того Предводителю дворянства. Из нового письма, которое формально было адресовано бабушке, а на самом деле предназначалось для возможно более широкого оглашения, следовало, что «она (т. е. Беляева) восстанавливала меня против дядьев, которые меня любят и дают мне настоящее направление». Далее в письме мальчик прямо написал, что не может вернуться к бабушке; то же он заявил и членам Дворянской Опеки.
Для защиты собственных интересов Екатерина Беляева наняла присяжного поверенного Чевакинского, который в 1865 г. установил контакт с Ижболдиным и предложил совместные действия против братьев Мясниковых. Адвокат рисовал Ивану Ижболдину самые радужные перспективы, но добивался от истца составления расписки в том, что в случае совместного обвинения Мясниковых Ижболдин откажется от преследования Екатерины Беляевой.
Какое — то время продолжался торг; о его характере разные стороны впоследствии рассказывали по — разному. Известно лишь, что в конце — концов Иван Ижболдин на союз с Чевакинским не пошел. Видимо, в 1865 г. он уже и без этого чувствовал себя достаточно уверенно.
Завершая рассказ о «деле отрока Шишкина» следует добавить, что в том же 1865 г. в нем появился еще один любопытный поворот: гувернер Риццони сознался, что на написание записок своему воспитаннику его сподвиг Александр Мясников. Тот обещал«особенно отблагодарить» бессовестного итальянца, если тому удастся склонить мальчика к бегству из бабкиного дома. Риццони и склонил. Впрочем, обещанной благодарности гувернер так и не дождался. Тогда, дабы«насолить» Мясникову, он написал покаянное письмо в комитет Дворянской Опеки. Не правда ли, чудная иллюстрация манер и нравов великосветского дворянства?
Сам же торг вокруг мальчика завершился в 1868 г. по достижении им 18 — летия и истечения установленного законом периода опеки.
В том же 1865 г. происходит еще одно любопытное событие. В Петербург неожиданно прехал из Казани Амфилогий Караганов. Еще летом 1859 г. он отказался от работы на братьев Мясниковых. Взяв расчет, он занялся сначала винной, а потом хлебной торговлей в Казани. Коммерция у бывшего приказчика не пошла: сначала пожар уничтожил его склад, потом, вроде бы ему фатально не везло. Поэтому он написал письмо отцу, в котором попросил последнего продать меха, золото и бриллианты (все в суммме составило более 30 тыс. рублей!), расплатился с долгами и подался в столицу — снова в услужение.
Александр Мясников старого приказчика принял приветливо; попросил подождать немного. В 1866 г. Амфилогий Караганов получил назначение управляющим на винокуренный завод в Ставрополе, куда и отправился со своей супругой.
Все эти долгие годы иск «Ижболдины — Пошехонова против завещания Беляева» находился на рассмотрении в столичной Гражданской Палате. Дело шло ни шатко, ни валко; правильнее было бы сказать, что оно вообще никак не шло. Свидетели, вызываемые на заседания раз в месяц, обыкновенно не являлись; оценка имущества и состояния Беляева, которую попыталась было провести Палата, затянулась и в конце — концов выдала результат, который вошел в явное противоречие с информацией, находившейся в распоряжении истцов. Графологическая экспертиза текста завещания, проведенная по указанию Палаты, признала завещание неподложным, хотя и оговорила, что вызывает сомнение написание буквы«веди» в подписи«Беляев». Буква эта была начертана согласно правилам грамматики — сверху вниз — однако, было известно, что Козьма Беляев обыкновенно писал ее снизу вверх.
Пока Гражданская Палата глубокомысленно рассматривала иск Ижболдиных скончались важнейшие свидетели по этому делу, те люди, чьи подписи стояли под завещанием. Доктор Федор Отто скончался от холеры 14 июля 1866 г., а священник Сицилинский — 23 апреля 1867 г. Переписчик завещания — адвокат Целебровский — как было упомянуто выше, скончался в лечебнице для душевнобольных еще 21 мая 1860 г.
Таково было состояние дела к 1868 году. Что и говорить, плачевный результат! После семи лет разбирательства Палата явно клонилась к тому, чтобы закрыть дело.
Она бы его и закрыла; и не прогремела бы на всю Россию фамилия Мясниковых, и не попала бы в анналы отечественной криминалистики эта запутанная история, если бы отчаявшиеся отыскать в столице правду Иван и Анна Ижболдины не обратились 2 июля 1868 г.
И в самом деле, при дальнейшем разбирательстве выяснилось, что записки писали отнюдь не Мясниковы, а… гувернер Шишкина итальянец Риццони и делал он это — разумется! — по собственному почину.
Когда Беляева потребовала вернуть внука в дом, депутация от комитета дворянской опеки навестила подростка в доме Мясниковых. Мальчик вручил явившимся новый эпистолярный шедевр, прямо противоположный по своему содержанию тому письму, которое он передал за два месяца до того Предводителю дворянства. Из нового письма, которое формально было адресовано бабушке, а на самом деле предназначалось для возможно более широкого оглашения, следовало, что «она (т. е. Беляева) восстанавливала меня против дядьев, которые меня любят и дают мне настоящее направление». Далее в письме мальчик прямо написал, что не может вернуться к бабушке; то же он заявил и членам Дворянской Опеки.
Для защиты собственных интересов Екатерина Беляева наняла присяжного поверенного Чевакинского, который в 1865 г. установил контакт с Ижболдиным и предложил совместные действия против братьев Мясниковых. Адвокат рисовал Ивану Ижболдину самые радужные перспективы, но добивался от истца составления расписки в том, что в случае совместного обвинения Мясниковых Ижболдин откажется от преследования Екатерины Беляевой.
Какое — то время продолжался торг; о его характере разные стороны впоследствии рассказывали по — разному. Известно лишь, что в конце — концов Иван Ижболдин на союз с Чевакинским не пошел. Видимо, в 1865 г. он уже и без этого чувствовал себя достаточно уверенно.
Завершая рассказ о «деле отрока Шишкина» следует добавить, что в том же 1865 г. в нем появился еще один любопытный поворот: гувернер Риццони сознался, что на написание записок своему воспитаннику его сподвиг Александр Мясников. Тот обещал«особенно отблагодарить» бессовестного итальянца, если тому удастся склонить мальчика к бегству из бабкиного дома. Риццони и склонил. Впрочем, обещанной благодарности гувернер так и не дождался. Тогда, дабы«насолить» Мясникову, он написал покаянное письмо в комитет Дворянской Опеки. Не правда ли, чудная иллюстрация манер и нравов великосветского дворянства?
Сам же торг вокруг мальчика завершился в 1868 г. по достижении им 18 — летия и истечения установленного законом периода опеки.
В том же 1865 г. происходит еще одно любопытное событие. В Петербург неожиданно прехал из Казани Амфилогий Караганов. Еще летом 1859 г. он отказался от работы на братьев Мясниковых. Взяв расчет, он занялся сначала винной, а потом хлебной торговлей в Казани. Коммерция у бывшего приказчика не пошла: сначала пожар уничтожил его склад, потом, вроде бы ему фатально не везло. Поэтому он написал письмо отцу, в котором попросил последнего продать меха, золото и бриллианты (все в суммме составило более 30 тыс. рублей!), расплатился с долгами и подался в столицу — снова в услужение.
Александр Мясников старого приказчика принял приветливо; попросил подождать немного. В 1866 г. Амфилогий Караганов получил назначение управляющим на винокуренный завод в Ставрополе, куда и отправился со своей супругой.
Все эти долгие годы иск «Ижболдины — Пошехонова против завещания Беляева» находился на рассмотрении в столичной Гражданской Палате. Дело шло ни шатко, ни валко; правильнее было бы сказать, что оно вообще никак не шло. Свидетели, вызываемые на заседания раз в месяц, обыкновенно не являлись; оценка имущества и состояния Беляева, которую попыталась было провести Палата, затянулась и в конце — концов выдала результат, который вошел в явное противоречие с информацией, находившейся в распоряжении истцов. Графологическая экспертиза текста завещания, проведенная по указанию Палаты, признала завещание неподложным, хотя и оговорила, что вызывает сомнение написание буквы«веди» в подписи«Беляев». Буква эта была начертана согласно правилам грамматики — сверху вниз — однако, было известно, что Козьма Беляев обыкновенно писал ее снизу вверх.
Пока Гражданская Палата глубокомысленно рассматривала иск Ижболдиных скончались важнейшие свидетели по этому делу, те люди, чьи подписи стояли под завещанием. Доктор Федор Отто скончался от холеры 14 июля 1866 г., а священник Сицилинский — 23 апреля 1867 г. Переписчик завещания — адвокат Целебровский — как было упомянуто выше, скончался в лечебнице для душевнобольных еще 21 мая 1860 г.
Таково было состояние дела к 1868 году. Что и говорить, плачевный результат! После семи лет разбирательства Палата явно клонилась к тому, чтобы закрыть дело.
Она бы его и закрыла; и не прогремела бы на всю Россию фамилия Мясниковых, и не попала бы в анналы отечественной криминалистики эта запутанная история, если бы отчаявшиеся отыскать в столице правду Иван и Анна Ижболдины не обратились 2 июля 1868 г.
Страница 9 из 17
