Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
Добавить в моё избранное
58 мин, 25 сек 16361
Что и говорить, имущество Козьмы Беляева давало фантастический доход своему нынешнему обладателю!
Когда все эти любопытные обстоятельства перепродаж рыбных промыслов стали известны в Петербурге, Ижболдины поняли, что начался весьма опасный процесс распыления состояния, которое они считали своим. Чтобы потом собрать его вновь потребовалось бы опротестовывать все сделки, совершенные с имуществом, судиться с десятками людей. Понятно, что это чрезвычайно осложняло их задачу.
К этому же времени Мясниковы уже избавились от мебельного салона в Петербурге и мебельной мастерской при нем, которые перешли к ним наряду с прочим имуществом Козьмы Беляева.
Сделка братьев с Трощинским имела один немаловажный результат: она — хотя и косвенно! — подтвердила справедливость слов вдовы Беляева — Екатерины — сказанных ею при встрече с Иваном Ижболдиным, на которой тот предлагал мировую и союз против Мясниковых. Екатерина Беляева тогда произнесла: «Меня саму племянники обобрали!». Теперь — то уж стало ясно, что подразумевала Екатерина Беляева: при передаче ею имущества Мясниковым 22 декабря 1858 г. его оценочная стоимость была многократно — в десятки раз! — занижена. Потому — то вдове миллионера чтобы полностью расплатиться с Мясниковыми пришлось присовокупить к имуществу мужа и свои собственные винокуренные заводы, и крупные лесные угодья.
В 1864 г. началась весьма подолжительная и скандальная история, связанная с опекой Екатерины Беляевой над ее внуком (1850 г. рождения). Прямого отношения эта история к наследству Козьмы Васильевича Беляева не имеет (напомним, что купец умер бездетным), но для правильного понимания некоторых поворотов сюжета настоящего очерка на ней необходимо остановиться подробнее.
По условиям договора от 22 декабря 1858 г. между Екатериной Беляевой и ее племянниками последние, забирая имущество купца, обязались выплачивать вдове пенсию в размере 12 тыс. рублей в год на протяжении 10 лет. Свое обязательство энергичные молодые люди соблюдали, видимо, без охоты и были крайне неаккуратны в платежах. К 1864 г. эта неаккуратность в расчетах стала настолько возмутительна, что тетушка объявила племянничкам, что отказывается общаться с ними и посещать их дом вплоть до полного погашения задолженности. Внук Беляевой — 14 — летний отрок Шишкин — сделался невольным заложником вскипевших семейных страстей, поскольку проживал в доме бабушки и соответственно, оказался лишенным общения с дядьями. Надо пояснить, что Александр и Иван Мясниковы проживали на противоположной от дома Екатерины Беляевой стороне Знаменской улицы, буквально в 15 — 20 метрах. Этот штрих характеризует степень ожесточенности конфликта.
Молодые Мясниковы чрезвычайно дорожили своим реноме, тем, что сейчас принято называть «имиджем». Старший из братьев был жандармом и делал блестящую карьеру (об этом будет сказано впереди); младший, несмотря на молодость, являлся Почетным смотрителем С. — Петербургского Вознесенского училища. Они были на виду, за ними наблюдали сотни глаз, о них говорили в самых высоких салонах. Такие амбициозные молодые люди не могли снести без ответа того скандального уничижения, которое продемонсрировала своим поступком их тетушка.
В ответ на запрет Екатериной Беляевой посещать внуку дом напротив, племянники написали жалобу в комитет дворянской опеки при Дворянском Собрании столицы. Кроме братьев Мясниковых это письмо подписал и… уже упомянутый в этом очерке доктор Отто (он тоже был опекуном Шишкина). Любопытно, что в приватном письме Екатерине Беляевой спустя некоторое время доктор извинялся за то, что присоединился к братьям.
Скандал вышел пренепреятнейший. Разбирательство по «делу отрока Шишкина» возглавил предводитель столичного дворянства. Когда он посетил дом Беляевой, то 14 — летний мальчик вручил ему письмо, в котором была, в частности, такая фраза:«… я желаю исполнить священную волю отца и остаться у бабушки, поскольку дяди меня не знают и меня не любят». Везде, где появлялась в это время Екатерина Беляева — у знакомых, на разбирательстве в комитете дворянской опеки и пр. — она громогласно заявлляла о том, что «племянники ее обманули», «оплели», «Мясниковы воспользовались моим доверием». Дальше такого рода реплик дело не шло и не совсем было понятно о какого рода обмане вела речь вдова Козьмы Беляева, но факт такого рода сам по себе был уже чрезвычайно неприятен.
Дальше — больше. Энергичный отрок Шишкин в самый разгар отвратительных препирательств в дворянском собрании побег из дома бабушки. Бежит он, как легко догадаться, на другую сторону улицы — в дом братьев Мясниковых. В комнате беглеца были обнаружены записки самого оскорбительного для Екатерины Беляевой содержания; в них мальчика подучивают называть бабушку «мужичкой», пишут, что она «каналья, которая хочет обокрасть его» и пр. Эпитеты, типа,«собака», «собачий дом», «сволочь» и пр. можно было прочесть в каждой из записок.
Когда все эти любопытные обстоятельства перепродаж рыбных промыслов стали известны в Петербурге, Ижболдины поняли, что начался весьма опасный процесс распыления состояния, которое они считали своим. Чтобы потом собрать его вновь потребовалось бы опротестовывать все сделки, совершенные с имуществом, судиться с десятками людей. Понятно, что это чрезвычайно осложняло их задачу.
К этому же времени Мясниковы уже избавились от мебельного салона в Петербурге и мебельной мастерской при нем, которые перешли к ним наряду с прочим имуществом Козьмы Беляева.
Сделка братьев с Трощинским имела один немаловажный результат: она — хотя и косвенно! — подтвердила справедливость слов вдовы Беляева — Екатерины — сказанных ею при встрече с Иваном Ижболдиным, на которой тот предлагал мировую и союз против Мясниковых. Екатерина Беляева тогда произнесла: «Меня саму племянники обобрали!». Теперь — то уж стало ясно, что подразумевала Екатерина Беляева: при передаче ею имущества Мясниковым 22 декабря 1858 г. его оценочная стоимость была многократно — в десятки раз! — занижена. Потому — то вдове миллионера чтобы полностью расплатиться с Мясниковыми пришлось присовокупить к имуществу мужа и свои собственные винокуренные заводы, и крупные лесные угодья.
В 1864 г. началась весьма подолжительная и скандальная история, связанная с опекой Екатерины Беляевой над ее внуком (1850 г. рождения). Прямого отношения эта история к наследству Козьмы Васильевича Беляева не имеет (напомним, что купец умер бездетным), но для правильного понимания некоторых поворотов сюжета настоящего очерка на ней необходимо остановиться подробнее.
По условиям договора от 22 декабря 1858 г. между Екатериной Беляевой и ее племянниками последние, забирая имущество купца, обязались выплачивать вдове пенсию в размере 12 тыс. рублей в год на протяжении 10 лет. Свое обязательство энергичные молодые люди соблюдали, видимо, без охоты и были крайне неаккуратны в платежах. К 1864 г. эта неаккуратность в расчетах стала настолько возмутительна, что тетушка объявила племянничкам, что отказывается общаться с ними и посещать их дом вплоть до полного погашения задолженности. Внук Беляевой — 14 — летний отрок Шишкин — сделался невольным заложником вскипевших семейных страстей, поскольку проживал в доме бабушки и соответственно, оказался лишенным общения с дядьями. Надо пояснить, что Александр и Иван Мясниковы проживали на противоположной от дома Екатерины Беляевой стороне Знаменской улицы, буквально в 15 — 20 метрах. Этот штрих характеризует степень ожесточенности конфликта.
Молодые Мясниковы чрезвычайно дорожили своим реноме, тем, что сейчас принято называть «имиджем». Старший из братьев был жандармом и делал блестящую карьеру (об этом будет сказано впереди); младший, несмотря на молодость, являлся Почетным смотрителем С. — Петербургского Вознесенского училища. Они были на виду, за ними наблюдали сотни глаз, о них говорили в самых высоких салонах. Такие амбициозные молодые люди не могли снести без ответа того скандального уничижения, которое продемонсрировала своим поступком их тетушка.
В ответ на запрет Екатериной Беляевой посещать внуку дом напротив, племянники написали жалобу в комитет дворянской опеки при Дворянском Собрании столицы. Кроме братьев Мясниковых это письмо подписал и… уже упомянутый в этом очерке доктор Отто (он тоже был опекуном Шишкина). Любопытно, что в приватном письме Екатерине Беляевой спустя некоторое время доктор извинялся за то, что присоединился к братьям.
Скандал вышел пренепреятнейший. Разбирательство по «делу отрока Шишкина» возглавил предводитель столичного дворянства. Когда он посетил дом Беляевой, то 14 — летний мальчик вручил ему письмо, в котором была, в частности, такая фраза:«… я желаю исполнить священную волю отца и остаться у бабушки, поскольку дяди меня не знают и меня не любят». Везде, где появлялась в это время Екатерина Беляева — у знакомых, на разбирательстве в комитете дворянской опеки и пр. — она громогласно заявлляла о том, что «племянники ее обманули», «оплели», «Мясниковы воспользовались моим доверием». Дальше такого рода реплик дело не шло и не совсем было понятно о какого рода обмане вела речь вдова Козьмы Беляева, но факт такого рода сам по себе был уже чрезвычайно неприятен.
Дальше — больше. Энергичный отрок Шишкин в самый разгар отвратительных препирательств в дворянском собрании побег из дома бабушки. Бежит он, как легко догадаться, на другую сторону улицы — в дом братьев Мясниковых. В комнате беглеца были обнаружены записки самого оскорбительного для Екатерины Беляевой содержания; в них мальчика подучивают называть бабушку «мужичкой», пишут, что она «каналья, которая хочет обокрасть его» и пр. Эпитеты, типа,«собака», «собачий дом», «сволочь» и пр. можно было прочесть в каждой из записок.
Страница 8 из 17
