Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
Добавить в моё избранное
58 мин, 25 сек 16360
Руководствуясь этими соображениями и имея явное намерение привлечь Ремянникову на свою сторону, Иван Ижболдин нашел ее в апреле 1863 г.
Анна Васильевна Ремянникова рассказала Ивану Ижболдину, что о завещании брата впервые услыхала по прошествии «сороковин», т. е. более чем месяц спустя после его смерти. До тех пор, пока вдова не выдала ей на руки 4000 рублей, она ничего не слышала о завещании. Факт выноса бумаг из кабинета брата Ремянникова подтвердила, правда не смогла вспомнить кто именно их носил. Еще она рассказала, что Целебровский, который был адвокатом, у Беляева в доме не бывал, во всяком случае она никогда не видела чтобы он наносил визиты. В этой части она подтвердила ту информацию, которую сообщил Ижболдину Василий Китаев.
Зимой 1864 г. Николаю Герману удалось встретиться с Амфилогием Карагановым, приехавшим в Петербург по своим делам. Трудно сказать, какого рода аргументацией Герман сумел заставить Караганова пойти на контакт, однако, на этот раз последний не только не уклонился от разговора по существу (как это случилось в 1862 г. при встрече с Иваном Ижболдиным), но напротив, посетил с Германом трактир, где за богатой трапезой обстоятельно изложил свою версию событий.
Караганов по сути сознался в том, что подписался под завещанием вместо Козьмы Васильевича Беляева, но объяснил свои действия тем, что являясь обыкновенным приказчиком, просто подчинился приказу Александра Мясникова. Караганов написал посередине листа «Козьма Беляев», стараясь повторить манеру письма покойного купца; был ли выше сделанной подписи текст и если был, то какого именно содержания, Караганов вспомнить не мог за давностью события. Во всяком случае он категорически отвергал подозрения в том, что делал подпись под документом, зная, что это подложное завещание.
Ижболдиным удалось розыскать всю прислугу, служившую у Козьмы Беляева в момент его смерти. Названные Василием Китаевым лица — Петров, Зиновьев, чета Афонасьевых — подтвердили факт вывоза братьями Мясниковыми тюков с бумагами умершего купца до опечатывания кабинета полицией.
Помимо поименованных выше лиц, в том же 1864 г. Ижболдиным удалось розыскать мастера — краснодеревщика Штеммера, в свое время получившего должность управляющего мебельным магазином, принадлежащего Козьме Беляеву, именно благодаря «сарапульской родне» последнего (т. е. Ижболдиным). Штеммер рассказал, что на поминках купца его вдова во всеуслышание заявляла, что«покойный завещания не оставил».
Наконец, в 1864 г. состоялось еще одно немаловажное событие: Иван Ижболдин был приглашен для переговоров с Александром Мясниковым. Первая встреча противников имела вид покровительственно — равнодушного монолога последнего; тот высказался в том духе, что, дескать, пора прекратить трепать нервы честным людям, пусть Ижболдин берет деньги и уезжает к себе на родину. Сумма, предложенная Мясниковым была смехотворна: сначала он назвал 4 — 5 тыс. рублей, но под конец разговора вдруг удвоил отступные. Ижболдин отказался от 10 тыс. рублей, которые сами по себе были, конечно, суммой немалой, но в деле о миллионном наследстве представлялись совершенно несерьезной компенсацией. Так ни о чем не договорившись противники и расстались.
В следующем, 1865 г. Ижболдины узнали о весьма интересных метаморфозах имущества, принадлежавшего прежде Беляеву. При передаче Образцово — Самосдельских рыбных ловлей Екатериной Беляевой своим племянникам в декабре 1858 г. их стоимость была оценена в 74 тыс. рублей. Через два с небольшим года — летом 1861 г. — новые владельцы при покупке у коллежского секретаря Трощинского крупного имения Кагарлык предложили эти ловли в качестве частичной уплаты. Общая сумма сделки составила ни много ни мало 1 млн. 300 тыс. рублей; часть этой суммы Мясниковы д. б. внести деньгами, другую часть платежа составляли эти самые Образцово — Самосдельские ловли. Трощинский согласился принять такую оплату и по взаимной договоренности сторон бывшие ловли купца Беляева получили оценку в… 889 тыс. рублей. Однако, в тот момент сделка не состоялась: выяснилось, что за астраханские «рыбные ловли» Мясниковы за все время владения ни разу не внесли положенную государственную пошлину (она состовляла 24 тыс. рублей за каждые 4 месяца пользования промыслами).
Это состояние неопределенности длилось довольно долго — вплоть до 1864 г. Любопытно, что стороны не разрывали достигнутой договоренности и не отказывались от сделки; очевидно, и Трощинский, и Мясниковы считали ее весьма выгодной.
Наконец, затянувшаяся было пауза благополучно разрешилась в 1864 г. Мясниковы внесли положенные платежи за все время с 1858 г., сняли с рыбных промыслов запрет на продажу и тут же передали их Трощинскому. Тот, действуя как опытный спекулянт недвижимостью, тут же включил их в цепочку своих торговых манипуляций и уже через восемь месяцев перепродал еще дороже. Теперь стоимость Образцово — Самосдельских рыбных промыслов достигла 1 030 тыс. рублей!
Анна Васильевна Ремянникова рассказала Ивану Ижболдину, что о завещании брата впервые услыхала по прошествии «сороковин», т. е. более чем месяц спустя после его смерти. До тех пор, пока вдова не выдала ей на руки 4000 рублей, она ничего не слышала о завещании. Факт выноса бумаг из кабинета брата Ремянникова подтвердила, правда не смогла вспомнить кто именно их носил. Еще она рассказала, что Целебровский, который был адвокатом, у Беляева в доме не бывал, во всяком случае она никогда не видела чтобы он наносил визиты. В этой части она подтвердила ту информацию, которую сообщил Ижболдину Василий Китаев.
Зимой 1864 г. Николаю Герману удалось встретиться с Амфилогием Карагановым, приехавшим в Петербург по своим делам. Трудно сказать, какого рода аргументацией Герман сумел заставить Караганова пойти на контакт, однако, на этот раз последний не только не уклонился от разговора по существу (как это случилось в 1862 г. при встрече с Иваном Ижболдиным), но напротив, посетил с Германом трактир, где за богатой трапезой обстоятельно изложил свою версию событий.
Караганов по сути сознался в том, что подписался под завещанием вместо Козьмы Васильевича Беляева, но объяснил свои действия тем, что являясь обыкновенным приказчиком, просто подчинился приказу Александра Мясникова. Караганов написал посередине листа «Козьма Беляев», стараясь повторить манеру письма покойного купца; был ли выше сделанной подписи текст и если был, то какого именно содержания, Караганов вспомнить не мог за давностью события. Во всяком случае он категорически отвергал подозрения в том, что делал подпись под документом, зная, что это подложное завещание.
Ижболдиным удалось розыскать всю прислугу, служившую у Козьмы Беляева в момент его смерти. Названные Василием Китаевым лица — Петров, Зиновьев, чета Афонасьевых — подтвердили факт вывоза братьями Мясниковыми тюков с бумагами умершего купца до опечатывания кабинета полицией.
Помимо поименованных выше лиц, в том же 1864 г. Ижболдиным удалось розыскать мастера — краснодеревщика Штеммера, в свое время получившего должность управляющего мебельным магазином, принадлежащего Козьме Беляеву, именно благодаря «сарапульской родне» последнего (т. е. Ижболдиным). Штеммер рассказал, что на поминках купца его вдова во всеуслышание заявляла, что«покойный завещания не оставил».
Наконец, в 1864 г. состоялось еще одно немаловажное событие: Иван Ижболдин был приглашен для переговоров с Александром Мясниковым. Первая встреча противников имела вид покровительственно — равнодушного монолога последнего; тот высказался в том духе, что, дескать, пора прекратить трепать нервы честным людям, пусть Ижболдин берет деньги и уезжает к себе на родину. Сумма, предложенная Мясниковым была смехотворна: сначала он назвал 4 — 5 тыс. рублей, но под конец разговора вдруг удвоил отступные. Ижболдин отказался от 10 тыс. рублей, которые сами по себе были, конечно, суммой немалой, но в деле о миллионном наследстве представлялись совершенно несерьезной компенсацией. Так ни о чем не договорившись противники и расстались.
В следующем, 1865 г. Ижболдины узнали о весьма интересных метаморфозах имущества, принадлежавшего прежде Беляеву. При передаче Образцово — Самосдельских рыбных ловлей Екатериной Беляевой своим племянникам в декабре 1858 г. их стоимость была оценена в 74 тыс. рублей. Через два с небольшим года — летом 1861 г. — новые владельцы при покупке у коллежского секретаря Трощинского крупного имения Кагарлык предложили эти ловли в качестве частичной уплаты. Общая сумма сделки составила ни много ни мало 1 млн. 300 тыс. рублей; часть этой суммы Мясниковы д. б. внести деньгами, другую часть платежа составляли эти самые Образцово — Самосдельские ловли. Трощинский согласился принять такую оплату и по взаимной договоренности сторон бывшие ловли купца Беляева получили оценку в… 889 тыс. рублей. Однако, в тот момент сделка не состоялась: выяснилось, что за астраханские «рыбные ловли» Мясниковы за все время владения ни разу не внесли положенную государственную пошлину (она состовляла 24 тыс. рублей за каждые 4 месяца пользования промыслами).
Это состояние неопределенности длилось довольно долго — вплоть до 1864 г. Любопытно, что стороны не разрывали достигнутой договоренности и не отказывались от сделки; очевидно, и Трощинский, и Мясниковы считали ее весьма выгодной.
Наконец, затянувшаяся было пауза благополучно разрешилась в 1864 г. Мясниковы внесли положенные платежи за все время с 1858 г., сняли с рыбных промыслов запрет на продажу и тут же передали их Трощинскому. Тот, действуя как опытный спекулянт недвижимостью, тут же включил их в цепочку своих торговых манипуляций и уже через восемь месяцев перепродал еще дороже. Теперь стоимость Образцово — Самосдельских рыбных промыслов достигла 1 030 тыс. рублей!
Страница 7 из 17
