Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
Добавить в моё избранное
58 мин, 25 сек 16356
Если раньше они могли лишь предпологать, что Екатерина Беляева была участницей мошенничества, то теперь сомнений в этом практически не оставалось. Анна Васильевна Ижболдина попросила камердинера назвать люлей, которые могли бы подтвердить сказанное им. Китаев назвал домашнюю прислугу, бывшую в доме в момент смерти купца: супругов Афонасьевых — Михаила и Елену, Александра Петрова, Прокофия Зиновьева.
В этих встречах и разъездах миновал 1862 г. Не следует удивляться неспешности розысков. В те времена, когда даже обычная поездка из Коломны на Выборгскую сторону (Коломна — это часть Петербурга, а не только город под Москвой) занимала полдня, розыски людей были весьма хлопотны и дороги. Тем более в тех случаях, когда сами люди не очень — то хотели быть обнаруженными. Ижболдины не могли пользоваться паспортным столом полиции и это еще более усложняло их задачу.
Отставной коллежский секретарь Николай Герман, уже упомянутый выше, розыскал некоего купца Ивана Чонина, присутствовавшего на похоронах и поминках Козьмы Беляева. Чонин сказал Герману, что на поминальном обеде вопрос о завещании поднимался несколько раз вдова покойного, и Целебровский — тот самый, который якобы переписывал завещание от 10 мая 1858 г. — говорили в присутствии многих свидетелей о том, что Козьма Беляев завещания не оставил.
Очевидно, к этому времени иван Ижболдин почувствовал себя достаточно уверенным для разговора с Екатериной Васильевной Беляевой. Он приехал в дом N 34 по Знаменской улице и попросил вдову принять его. Как и в случае с Амфилогием Карагановым, он отнюдь не был прогнан. Ижболдин был принят учтиво и выслушан внимательно; можно сказать, что уже к началу 1863 года он заставил своих противников уважать себя и ситаться с собою.
Разговор Ивана Ижболдина с Екатериной Беляевой настолько любопытен, что имеет смысл подробнее на нем остановиться. Мы знаем об этом разговоре со слов самого Ижболдина; через несколько лет он дал показания о событиях и встречах той поры и, в частности, подробно передал обстоятельства и содержание этого разговора.
Ижболдин сказал вдове, что прекрасно знает каким именно образом появилось на свет пресловутое завещание Козьмы Васильевича, готов доказать в суде факт подлога и представить свидетелей, готовых подтвердить личное участие Екатерины Васильевны в афере. В том случае, если она пожелает принять его — Ивана Ижболдина — сторону и выступить в суде с показаниями против братьев Мясниковых, он обещает не выдвигать против нее гражданского и уголовного иска; более того, Екатерине Васильевне была обещана ее законная «вдовья» четверть состояния Беляева. По сути Ижболдин предлагал вдове мировую, но с условием совместного выступления против Мясниковых.
Можно не сомневаться, что слова посетителя вызвали в душе женщины настоящее смятение. «Меня саму племянники обобрали», — призналась она простодушно и отослала Ижболдина решать все вопросы к Мясниковым. Было отчего Екатерине Васильевне впасть в уныние: миллионов своего мужа она совсем не увидела, все отдала племянникам, оказалась всецело зависима от их пенсии, а теперь перед ней за это замаячил уголовный суд с перспективой каторги.
Ижболдин, хотя и внес определенное смятение в стан врага, вряд ли мог быть доволен результатом переговоров с Екатериной Васильевной Беляевой. Ему очень помогли бы разоблачительные показания одного из сообщников, но теперь он понимал, что не может рассчитывать на вдову купца. Полугодом ранее ему не удалось взять на испуг Амфилогия Караганова; теперь провалилась аналогичная попытка в отношении Екатерины Васильевны.
Спор Ижболдиных и Пешехоновой против завещания Козьмы Беляева лежал все эти месяцы без всякого движения в С. — Петербургской гражданской Палате. Над страной витали ветры перемен; в 1863 г. студентам юридических факультетов университетов стали читать расширенные курсы по праву западных государств, страна жила в ожидании судебной (и не только!) реформы. Герман прямо советовал Ижболдину тянуть время и ждать установления новых судебных форм. Николай Семенович справедливо полагал, что в последние месяцы существования старой системы никто не будет принимать решения по столь сложному и запутанному иску… Шутка ли, отсудить у миллионеров Мясниковых их миллионы! Никто не захочет под конец карьеры связываться с сильными мира сего. А значит, надо ждать пока придут новые люди.
Безусловно, Николаю Семеновичу Герману нельзя отказать в здравом смысле и знании жизни. Если бы не он, немногое получилось бы у Ивана Ижболдина.
По здравому размышлению он решил розыскать сестру Беляева — Анну Ремянникову, ту самую, которая кланяясь в ноги молодому Мясникову выпросила 4000 рублей брата. Без сомнений, эта женщина тоже была пострадавшей стороной; хотя по любым прикидкам доля родной сестры не могла быть большей или даже равной «вдовьей четверти», тем не менее любящий брат в своем настоящем завещании оставил бы ей много больше тех денег, что она получила от Александра Мясникова.
В этих встречах и разъездах миновал 1862 г. Не следует удивляться неспешности розысков. В те времена, когда даже обычная поездка из Коломны на Выборгскую сторону (Коломна — это часть Петербурга, а не только город под Москвой) занимала полдня, розыски людей были весьма хлопотны и дороги. Тем более в тех случаях, когда сами люди не очень — то хотели быть обнаруженными. Ижболдины не могли пользоваться паспортным столом полиции и это еще более усложняло их задачу.
Отставной коллежский секретарь Николай Герман, уже упомянутый выше, розыскал некоего купца Ивана Чонина, присутствовавшего на похоронах и поминках Козьмы Беляева. Чонин сказал Герману, что на поминальном обеде вопрос о завещании поднимался несколько раз вдова покойного, и Целебровский — тот самый, который якобы переписывал завещание от 10 мая 1858 г. — говорили в присутствии многих свидетелей о том, что Козьма Беляев завещания не оставил.
Очевидно, к этому времени иван Ижболдин почувствовал себя достаточно уверенным для разговора с Екатериной Васильевной Беляевой. Он приехал в дом N 34 по Знаменской улице и попросил вдову принять его. Как и в случае с Амфилогием Карагановым, он отнюдь не был прогнан. Ижболдин был принят учтиво и выслушан внимательно; можно сказать, что уже к началу 1863 года он заставил своих противников уважать себя и ситаться с собою.
Разговор Ивана Ижболдина с Екатериной Беляевой настолько любопытен, что имеет смысл подробнее на нем остановиться. Мы знаем об этом разговоре со слов самого Ижболдина; через несколько лет он дал показания о событиях и встречах той поры и, в частности, подробно передал обстоятельства и содержание этого разговора.
Ижболдин сказал вдове, что прекрасно знает каким именно образом появилось на свет пресловутое завещание Козьмы Васильевича, готов доказать в суде факт подлога и представить свидетелей, готовых подтвердить личное участие Екатерины Васильевны в афере. В том случае, если она пожелает принять его — Ивана Ижболдина — сторону и выступить в суде с показаниями против братьев Мясниковых, он обещает не выдвигать против нее гражданского и уголовного иска; более того, Екатерине Васильевне была обещана ее законная «вдовья» четверть состояния Беляева. По сути Ижболдин предлагал вдове мировую, но с условием совместного выступления против Мясниковых.
Можно не сомневаться, что слова посетителя вызвали в душе женщины настоящее смятение. «Меня саму племянники обобрали», — призналась она простодушно и отослала Ижболдина решать все вопросы к Мясниковым. Было отчего Екатерине Васильевне впасть в уныние: миллионов своего мужа она совсем не увидела, все отдала племянникам, оказалась всецело зависима от их пенсии, а теперь перед ней за это замаячил уголовный суд с перспективой каторги.
Ижболдин, хотя и внес определенное смятение в стан врага, вряд ли мог быть доволен результатом переговоров с Екатериной Васильевной Беляевой. Ему очень помогли бы разоблачительные показания одного из сообщников, но теперь он понимал, что не может рассчитывать на вдову купца. Полугодом ранее ему не удалось взять на испуг Амфилогия Караганова; теперь провалилась аналогичная попытка в отношении Екатерины Васильевны.
Спор Ижболдиных и Пешехоновой против завещания Козьмы Беляева лежал все эти месяцы без всякого движения в С. — Петербургской гражданской Палате. Над страной витали ветры перемен; в 1863 г. студентам юридических факультетов университетов стали читать расширенные курсы по праву западных государств, страна жила в ожидании судебной (и не только!) реформы. Герман прямо советовал Ижболдину тянуть время и ждать установления новых судебных форм. Николай Семенович справедливо полагал, что в последние месяцы существования старой системы никто не будет принимать решения по столь сложному и запутанному иску… Шутка ли, отсудить у миллионеров Мясниковых их миллионы! Никто не захочет под конец карьеры связываться с сильными мира сего. А значит, надо ждать пока придут новые люди.
Безусловно, Николаю Семеновичу Герману нельзя отказать в здравом смысле и знании жизни. Если бы не он, немногое получилось бы у Ивана Ижболдина.
По здравому размышлению он решил розыскать сестру Беляева — Анну Ремянникову, ту самую, которая кланяясь в ноги молодому Мясникову выпросила 4000 рублей брата. Без сомнений, эта женщина тоже была пострадавшей стороной; хотя по любым прикидкам доля родной сестры не могла быть большей или даже равной «вдовьей четверти», тем не менее любящий брат в своем настоящем завещании оставил бы ей много больше тех денег, что она получила от Александра Мясникова.
Страница 6 из 17
