Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
Добавить в моё избранное
58 мин, 25 сек 16355
Красильников — старший, очевидно, помогал Ижболдину советами и советы эти бывали неплохи, потому что следующий шаг истцов оказался весьма удачным.
Анна Васильевна Ижболдина, супруга Ивана Алексеевича, встретилась с неким Василием Михайловичем Китаевым, мещанином из Кронштадта. Этот пожилой уже и почтенный человек много лет был камердинером Козьмы Беляева, на момент смерти последнего он был рядом и все последующие перепитии наблюдал, можно сказать, изнутри. Трудно было отыскать свидетеля более информированного; слова его многое могли бы разъяснить.
Прежде всего, Василий Китаев, подтвердил в общем и целом слова Федора Кемпе. Но помимо прямого заявления о подлоге, старый камердинер добавил к уже известной Ижболдиным информации много новых, весьма любопытных штрихов. Так, Китаев поведал о разговоре, произошедшим между ним и доктором Федором Ивановичем Отто (тем самым, который подписался под завещанием в качестве свидетеля) «тотчас после похорон», т. е. 26 сентября 1858 г. На прямой вопрос Китаева, пописывал ли доктор завещание Беляева, тот ответил: «подписывал много бумаг, но духовного завещания не подписывал». Сестра Беляева, проживавшая с ним в Петербурге — Анна Васильевна Ремянникова — сетовала камердинеру на то, что брат не оставил завещания и ничего ей не отписал. Женщина очень беспокоилась о своей будущности и Китаев был свидетелем того, как она кланялась в ноги молодому Александру Мясникову и просила последнего: «не оставить ее без внимания». На эту униженную просьбу Мясников барственно ответил: «не беспокойся, я все устрою». Рассказывая о прочих лицах, имевших отношение к истории наследования состояния Беляева, Китаев так обрисовал их отношения с покойным: протоиерей Сицилинский (еще один свидетель, поставивший подпись под завещанием) «бывал в доме только для службы, но в гости не приходил». Целебровский — «ходил иногда с делами, но недели за две до смерти покойный перестал его принимать». Вдова купца — Екатерина Васильевна — в день смерти Беляева сказала Целебровскому, что он ей не нужен, но на девятый день его позвала и после принимала раза три или четыре. Амфилогий Караганов все эти дни бывал в доме Беляева и всякий раз встречался с вдовой.
Но эти художественные подробности, при всей их любопытности, меркли в сравнении с той действительно важной информацией, которую раскрыл Китаев, рассказывая о первых днях после смерти Козьмы Беляева. Старый камердинер рассказал, что в день смерти Козьмы Беляева, последовавшей около 11 часов утра 24 сентября 1858 г., в дом явились квартальный надзиратель с помощником для проведения необходимых в подобных случаях мероприятий — описи личного ценного имущества и опечатывания бумаг. Их встретил у входа Александр Мясников, который уже служил офицером жандармского корпуса, и заявил прибывшим, что сегодня им работать в комнатах никак нельзя, поскольку вдова очень расстроена; мол — де, пусть полицейские приходят завтра. На следующий день полицейские явились опять и опечатали следующие вещи в кабинете умершего купца: пустую конторку и шкафы, этажерку с бельем, шкаф с носильными вещами, картины и жирандоли. Любопытно, что опечатывание производилось столь небрежно и безответственно, что полицейские забыли опечатать… входную дверь кабинета. Все действия полиции были абсолютно бессмысленны, поскольку весь предшествующий день и вечер братья Мясниковы были заняты тем, что перевозили к себе домой архив купца. Александр Мясников лично забрал у Китаева ключи от кабинета, которые камердинер вытащил из — под подушки на которой покоилась голова умершего купца. Мясниковы не интересовались ценными вещами: Китаев видел, как Александр, обнаружив в шкафу бриллианты и золотые вещи, отнес их вдове. Но братьев очень интересовали бумаги покойного: все, что они обнаруживали — счетные книги, переписка, дневниковые записи — они скалывали в простыни, разложенные на полу. Потом эти простыни связывали крест — накрест, получался огромный тюк. К 9 часам вечера Александр Мясников вывез к себе на дом весь архив Беляева; для его перевозки карете пришлось совершить три ходки. Китаев припомнил, что Иван Мясников, помогавший во всем брату, передал какой — то портфель с бумагами чиновнику Матвееву.
Рассказ этот был исключительно важен, поскольку опровергал достоверность полицейского протокола от 24 сентября 1858 г. Напомним, что этот протокол предъявлялся вдовой в Первый департамент Санкт — Петербургской гражданской палаты наряду с завещанием и формально он тогда же должен был быть проверен. Если протокол оказвался подложным, то уже одно это позволяло оспаривать законность вступления вдовы в права наследования. Если Екатерина Васильевна Беляева, будучи прекрасно осведомленной о подложности документа согласилась, тем не менее, представить его а Палату, стало быть она принимала непосредственное участие в организации подлога.
Разговор с Китаевым впервые дал Ижболдиным информацию прямо компрометирующую вдову.
Анна Васильевна Ижболдина, супруга Ивана Алексеевича, встретилась с неким Василием Михайловичем Китаевым, мещанином из Кронштадта. Этот пожилой уже и почтенный человек много лет был камердинером Козьмы Беляева, на момент смерти последнего он был рядом и все последующие перепитии наблюдал, можно сказать, изнутри. Трудно было отыскать свидетеля более информированного; слова его многое могли бы разъяснить.
Прежде всего, Василий Китаев, подтвердил в общем и целом слова Федора Кемпе. Но помимо прямого заявления о подлоге, старый камердинер добавил к уже известной Ижболдиным информации много новых, весьма любопытных штрихов. Так, Китаев поведал о разговоре, произошедшим между ним и доктором Федором Ивановичем Отто (тем самым, который подписался под завещанием в качестве свидетеля) «тотчас после похорон», т. е. 26 сентября 1858 г. На прямой вопрос Китаева, пописывал ли доктор завещание Беляева, тот ответил: «подписывал много бумаг, но духовного завещания не подписывал». Сестра Беляева, проживавшая с ним в Петербурге — Анна Васильевна Ремянникова — сетовала камердинеру на то, что брат не оставил завещания и ничего ей не отписал. Женщина очень беспокоилась о своей будущности и Китаев был свидетелем того, как она кланялась в ноги молодому Александру Мясникову и просила последнего: «не оставить ее без внимания». На эту униженную просьбу Мясников барственно ответил: «не беспокойся, я все устрою». Рассказывая о прочих лицах, имевших отношение к истории наследования состояния Беляева, Китаев так обрисовал их отношения с покойным: протоиерей Сицилинский (еще один свидетель, поставивший подпись под завещанием) «бывал в доме только для службы, но в гости не приходил». Целебровский — «ходил иногда с делами, но недели за две до смерти покойный перестал его принимать». Вдова купца — Екатерина Васильевна — в день смерти Беляева сказала Целебровскому, что он ей не нужен, но на девятый день его позвала и после принимала раза три или четыре. Амфилогий Караганов все эти дни бывал в доме Беляева и всякий раз встречался с вдовой.
Но эти художественные подробности, при всей их любопытности, меркли в сравнении с той действительно важной информацией, которую раскрыл Китаев, рассказывая о первых днях после смерти Козьмы Беляева. Старый камердинер рассказал, что в день смерти Козьмы Беляева, последовавшей около 11 часов утра 24 сентября 1858 г., в дом явились квартальный надзиратель с помощником для проведения необходимых в подобных случаях мероприятий — описи личного ценного имущества и опечатывания бумаг. Их встретил у входа Александр Мясников, который уже служил офицером жандармского корпуса, и заявил прибывшим, что сегодня им работать в комнатах никак нельзя, поскольку вдова очень расстроена; мол — де, пусть полицейские приходят завтра. На следующий день полицейские явились опять и опечатали следующие вещи в кабинете умершего купца: пустую конторку и шкафы, этажерку с бельем, шкаф с носильными вещами, картины и жирандоли. Любопытно, что опечатывание производилось столь небрежно и безответственно, что полицейские забыли опечатать… входную дверь кабинета. Все действия полиции были абсолютно бессмысленны, поскольку весь предшествующий день и вечер братья Мясниковы были заняты тем, что перевозили к себе домой архив купца. Александр Мясников лично забрал у Китаева ключи от кабинета, которые камердинер вытащил из — под подушки на которой покоилась голова умершего купца. Мясниковы не интересовались ценными вещами: Китаев видел, как Александр, обнаружив в шкафу бриллианты и золотые вещи, отнес их вдове. Но братьев очень интересовали бумаги покойного: все, что они обнаруживали — счетные книги, переписка, дневниковые записи — они скалывали в простыни, разложенные на полу. Потом эти простыни связывали крест — накрест, получался огромный тюк. К 9 часам вечера Александр Мясников вывез к себе на дом весь архив Беляева; для его перевозки карете пришлось совершить три ходки. Китаев припомнил, что Иван Мясников, помогавший во всем брату, передал какой — то портфель с бумагами чиновнику Матвееву.
Рассказ этот был исключительно важен, поскольку опровергал достоверность полицейского протокола от 24 сентября 1858 г. Напомним, что этот протокол предъявлялся вдовой в Первый департамент Санкт — Петербургской гражданской палаты наряду с завещанием и формально он тогда же должен был быть проверен. Если протокол оказвался подложным, то уже одно это позволяло оспаривать законность вступления вдовы в права наследования. Если Екатерина Васильевна Беляева, будучи прекрасно осведомленной о подложности документа согласилась, тем не менее, представить его а Палату, стало быть она принимала непосредственное участие в организации подлога.
Разговор с Китаевым впервые дал Ижболдиным информацию прямо компрометирующую вдову.
Страница 5 из 17
