Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
Добавить в моё избранное
58 мин, 25 сек 16370
Другой свидетель — некий секретарь Шевелев — был привезен в зал суда из Петропавловской крепости, в которой содержался по обвинению в политическом преступлении. К Председателю суда он обращался «мой президент!», а вся манера его речи неуловимо напоминает известный анекдот про геев: «не ходи в наш садик, пра — а — тивный!». Жеманясь и подшучивая, Шевелев рассказал, что он — деятель Парижской Комунны, приговоренный правительством Тьера к расстрелу, но бежавший из Франции. В 1866 г. ему, якобы, были предложены Ижболдиным 2 тыс. рублей, если он согласится выступить в роли очевидца подлога завещания. Шевелев согласился, поскольку ему нужны были деньги для бегства за границу, ибо он проходил по «делу Каракозова». В общем, письмо Шевелев написал, деньги от Ижболдина получил и убежал из России во Францию.
Понятно, что присутствовавшие в зале были шокированы такого рода откровениями. Доктор Лохвицкий, выступавший от имени гражданских истцов, даже поднял вопрос о том, возможно ли вообще приведение к присяге человека, открыто заявляющего, что он в Бога не верит (православные подданные присягали на Библии) и если такой свидетель был все же к присяге приведен, то какова будет ценность его показаний?
При перекрестном допросе доблестного борца с Самодержавием высянилось, что Шевелев еще до того, как оказался свидетелем по «делу Каракозова» привлекался к суду Ковенской уголовной палатой за преступление по должности — кражу казенных средств. После этого признания Шевелев несколько увял, но под конец все же попросил вызвать его в суд еще раз, объяснив это свое желание неожиданным образом:«Я в крепости герметически закупорен».
Вызванные к допросу Ижболдин и Сысоев (последнего Шевелев назвал свидетелем написания им письма о подлоге) все заявления Шевелева отвергли категорически.
Четвертый день суда был посвящен попыткам установить истинную величину состояния Козьмы Беляева. Были допрошены крупные капиталисты, компаньоны и конкуренты Беляева — Молво, Перозио, Гротен, Бенардаки, Ненюков. Последний заявил, что «не считает Беляева богатым человеком, потому что тот слишком разбрасывался в делах». В целом, оценка величины состояния Беляева, которую дали допрошенные, колебалась в диапазоне 500 тыс. — 1 млн. рублей. В качестве объяснения происхождения расписки на 272 663 рубля 30 копеек адвокатом Александра Мясникова была зачитана выдержка из дневника Козьмы Беляева, где на 70 странице (от 21 мая 1858 г.) была сделана запись: «Расписка Александру и Ивану Константиновичам Мясниковым в 272 тыс. рублей». В ответ на это обвинитель заявил, что в делах бухгалтерских «дневником ничего доказать невозможно» и привел несколько выдержек примерно такого содержания:«4 тыс. рублей взято у Ванюши 4 августа; 2 сентября выдано задаточных денег за Устюг 4 тыс. рублей; 14 сентября опять выдано Ване на расход 4 тыс. рублей».
На разрешение присяжным заседателям были поставлениы шесть вопросов: а) о подложности завещания от 10 мая 1858 г.; б) о виновности А. Мясникова в подлоге; в) о виновности И. Мясникова в подлоге; г) о виновности И. Мясникова в попустительстве подлогу (если ответ на вопрос в) будет отрицателен); д) о виновности А. Караганова в подлоге; е) о состоянии умственных способностей А. Караганова при совершении подлога.
Решение жюри присяжных было оглашено 23 февраля 1872 г. Завещание от 10 мая 1858 г. признавалось неподложным, соответственно, все обвиняемые — невиновными.
Прокурор столичного окружного суда принес протест на этот приговор и кассационный департамент Сената отменил решение суда. Не полагаясь на объективность столичных заседателей, Министерство юстиции передало дело в ведение Московского окружного суда. Но там последовал такой же приговор.
Почему так случилось? Не осталось ни одного свидетеля подлога. А без прямых уличающих показаний свидетеля все доводы и соображения являлись косвенными. В таком серьезном деле суды не могли опираться лишь на косвенные улики.
Умерли все важнейшие фигуры дела: Мартьяновы (мать и сын), Сицилинский, Отто, Целебровский, Воронин, Матвеев… Долго болел только Целебровский, остальные умирали на следующий день после доставления в больницу. Целебровский же мог болеть долго — у него была белая горячка, его бредни все равно никто не слушал.
У Амфилогия Караганова пропал родной брат — Апполон. После этого «верный пес Мясниковых» стал спать с револьвером и бояться отравления. Однажды он потребовал проверить пудру, которую получила из Петербурга супруга: часом не мышьяк ли?
Суд не исследовал вопроса причин всех вышеназванных смертей. Никто ни в чем не обвинил Мясниковых. Может, и вправду это были всего лишь совпадения?
Понятно, что присутствовавшие в зале были шокированы такого рода откровениями. Доктор Лохвицкий, выступавший от имени гражданских истцов, даже поднял вопрос о том, возможно ли вообще приведение к присяге человека, открыто заявляющего, что он в Бога не верит (православные подданные присягали на Библии) и если такой свидетель был все же к присяге приведен, то какова будет ценность его показаний?
При перекрестном допросе доблестного борца с Самодержавием высянилось, что Шевелев еще до того, как оказался свидетелем по «делу Каракозова» привлекался к суду Ковенской уголовной палатой за преступление по должности — кражу казенных средств. После этого признания Шевелев несколько увял, но под конец все же попросил вызвать его в суд еще раз, объяснив это свое желание неожиданным образом:«Я в крепости герметически закупорен».
Вызванные к допросу Ижболдин и Сысоев (последнего Шевелев назвал свидетелем написания им письма о подлоге) все заявления Шевелева отвергли категорически.
Четвертый день суда был посвящен попыткам установить истинную величину состояния Козьмы Беляева. Были допрошены крупные капиталисты, компаньоны и конкуренты Беляева — Молво, Перозио, Гротен, Бенардаки, Ненюков. Последний заявил, что «не считает Беляева богатым человеком, потому что тот слишком разбрасывался в делах». В целом, оценка величины состояния Беляева, которую дали допрошенные, колебалась в диапазоне 500 тыс. — 1 млн. рублей. В качестве объяснения происхождения расписки на 272 663 рубля 30 копеек адвокатом Александра Мясникова была зачитана выдержка из дневника Козьмы Беляева, где на 70 странице (от 21 мая 1858 г.) была сделана запись: «Расписка Александру и Ивану Константиновичам Мясниковым в 272 тыс. рублей». В ответ на это обвинитель заявил, что в делах бухгалтерских «дневником ничего доказать невозможно» и привел несколько выдержек примерно такого содержания:«4 тыс. рублей взято у Ванюши 4 августа; 2 сентября выдано задаточных денег за Устюг 4 тыс. рублей; 14 сентября опять выдано Ване на расход 4 тыс. рублей».
На разрешение присяжным заседателям были поставлениы шесть вопросов: а) о подложности завещания от 10 мая 1858 г.; б) о виновности А. Мясникова в подлоге; в) о виновности И. Мясникова в подлоге; г) о виновности И. Мясникова в попустительстве подлогу (если ответ на вопрос в) будет отрицателен); д) о виновности А. Караганова в подлоге; е) о состоянии умственных способностей А. Караганова при совершении подлога.
Решение жюри присяжных было оглашено 23 февраля 1872 г. Завещание от 10 мая 1858 г. признавалось неподложным, соответственно, все обвиняемые — невиновными.
Прокурор столичного окружного суда принес протест на этот приговор и кассационный департамент Сената отменил решение суда. Не полагаясь на объективность столичных заседателей, Министерство юстиции передало дело в ведение Московского окружного суда. Но там последовал такой же приговор.
Почему так случилось? Не осталось ни одного свидетеля подлога. А без прямых уличающих показаний свидетеля все доводы и соображения являлись косвенными. В таком серьезном деле суды не могли опираться лишь на косвенные улики.
Умерли все важнейшие фигуры дела: Мартьяновы (мать и сын), Сицилинский, Отто, Целебровский, Воронин, Матвеев… Долго болел только Целебровский, остальные умирали на следующий день после доставления в больницу. Целебровский же мог болеть долго — у него была белая горячка, его бредни все равно никто не слушал.
У Амфилогия Караганова пропал родной брат — Апполон. После этого «верный пес Мясниковых» стал спать с револьвером и бояться отравления. Однажды он потребовал проверить пудру, которую получила из Петербурга супруга: часом не мышьяк ли?
Суд не исследовал вопроса причин всех вышеназванных смертей. Никто ни в чем не обвинил Мясниковых. Может, и вправду это были всего лишь совпадения?
Страница 17 из 17
