Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
Добавить в моё избранное
58 мин, 25 сек 16369
Чего только стоит следующий пассаж обвиняемого: «А вот та бумага, которую мне показал следователь — так я, значит, должен начать с того, о чем спрашивал следователь. Служил я конторщиком или просто исполнял в одно и то же время и прочие дела и поручения: купить разную провизию или там прочее, что нужно было, или же исполнял всякие поручения, тоже по таким делам их немало бывает. Так или кажется так было: ко мне пришли и потребовали меня туда». И вот в таком духе четыре страницы допроса!
Не без раздражения окончив допрос, председатель разрешил обвинению зачитать письмо Караганова родителям, датированное 14 декабря 1870 г. (т. е. написанное за 14 месяцев до суда). В этом совершенно разумно и связанно написанном письме, оказавшемся по сути, завещанием Караганова, обвиняемый писал: «в прочих же грехах и проступках своих, вынужденных обстоятельствами жизни и известных отцу, приношу истинное раскаяние». Прокурор Кони считал, что в этом месте письма содержится намек на участие в подделке завещания Беляева.
Вызванные в суд медицинские эксперты — психиатр Дюков и полицейский врач Баталин — дали свои оценки состоянию Караганова. Они заявили, что тот вменяем и может отвечать за свои поступки. При перекрестном допросе доктор Дюков прямо заявил о попытке мистификации Караганова: «Этот человек притворяется, потому что я и доктор Баталин наблюдали его и нашли, что в его действиях нет ничего похожего на сумасшествие; сумасшедший всегда верен самому себе, между тем как Караганов вполне свободно управляет собой…»
Когда в суде стали давать показания свидетели обвинения, рассказывавшие о безобразных выходках Караганова и указывавшие на существование особых отношений между Мясниковыми и Карагановым, последний впал в неистовство: он вскакивал со своего места, вступал в пререкания по ничтожным поводам и, наконец, после угрозы удаления из зала, уселся на скамье и запричитал: «Виноват, подписал, мой грех!».
На следующий день судебное заседание было посвящено допросу Екатерины Беляевой и изучению результатов графологической экспертизы завещания. Вдова давала показания более четырех часов; она поддерживала наиболее выгодную (и безопасную!) для себя версию событий, утверждая, что «не считает себя обиженною Мясниковыми и находит сделку свою с ними безобидною». По требованию Кони в зале суда были оглашены весьма пространные выдержки из «дела по опеке над малолетним Шишкиным», в частности, письма Екатерины Васильевны в опекунский комитет, в которых она весьма неуважительно отзывалась о собственных племянниках. Кроме того, были прочтены письма Беляевой, адресованные непосредственно племянникам, в которых она грозила разоблачением их проделок перед Государем Императором. Когда вдову просили объяснить очевидное противоречие между ее заявлениями в суде и содержанием писем, она высокомерно поджимала губы и твердила: «это другое дело».
Через несколько дней А. Ф. Кони, характеризуя поведение этой женщины на процессе, высказался следующим образом: «Она не умела даже говорить здесь так, чтобы не путаться и не сбиваться; она не умела приготовиться к объяснениям; она не умела избежать тех явных противоречий и недомолвок, которыми так богато ее показание. А приготовиться было время — было много времени!». Целых четырнадцать лет, добавим от себя!
Приглашенные судом графологи — в количестве 15 человек — совещались более шести часов. Заключение специалистов было единодушным (что само по себе весьма примечательно) и сводилось к тому, что «подпись на завещании внушает сильное сомнение»; авторство Караганова признано недоказанным, но было сочтено, что «есть основание допустить, что он мог сделать эту подпись под руку Беляева». В третьей части своего заключения эксперты признали факт написания завещания чернилами разного сорта и неодинаковой плотностью письма, что служило косвенным указанием на то, что бумага была исписана в несколько приемов.
Очень сильным оказалось выступление жены Караганова, той самой, что в девичестве была опереточной певицей Обольяниновой и почти четыре года являлась содержанкой старшего из братьев Мясниковых. Прекрасно понимая, что для дискредитации этого свидетеля защита приложит все силы, обвинение заблаговременно озаботилось вызовом в суд лиц, могущих подтвердить наиболее важные моменты из показаний Карагановой. В частности, была допрошена Ульяна Дементьева, которая рассказала о нескольких фактах передачи Александром Мясниковым весьма значительных сумм Наталье Карагановой по первому требованию последней.
Пытаясь скомпрометировать Ижболдина и проведенные этим человеком масштабные розыски, защита обвиняемых озаботилась вызовом в суд собственных свидетелей. С выступлениями этих людей приключились казусы. Один из свидетелей — отставной жандармский полковник Иванов — так разволновался во время перекрестного допроса, что умер прямо на свидетельском месте от кровоизлияния в мозг.
Не без раздражения окончив допрос, председатель разрешил обвинению зачитать письмо Караганова родителям, датированное 14 декабря 1870 г. (т. е. написанное за 14 месяцев до суда). В этом совершенно разумно и связанно написанном письме, оказавшемся по сути, завещанием Караганова, обвиняемый писал: «в прочих же грехах и проступках своих, вынужденных обстоятельствами жизни и известных отцу, приношу истинное раскаяние». Прокурор Кони считал, что в этом месте письма содержится намек на участие в подделке завещания Беляева.
Вызванные в суд медицинские эксперты — психиатр Дюков и полицейский врач Баталин — дали свои оценки состоянию Караганова. Они заявили, что тот вменяем и может отвечать за свои поступки. При перекрестном допросе доктор Дюков прямо заявил о попытке мистификации Караганова: «Этот человек притворяется, потому что я и доктор Баталин наблюдали его и нашли, что в его действиях нет ничего похожего на сумасшествие; сумасшедший всегда верен самому себе, между тем как Караганов вполне свободно управляет собой…»
Когда в суде стали давать показания свидетели обвинения, рассказывавшие о безобразных выходках Караганова и указывавшие на существование особых отношений между Мясниковыми и Карагановым, последний впал в неистовство: он вскакивал со своего места, вступал в пререкания по ничтожным поводам и, наконец, после угрозы удаления из зала, уселся на скамье и запричитал: «Виноват, подписал, мой грех!».
На следующий день судебное заседание было посвящено допросу Екатерины Беляевой и изучению результатов графологической экспертизы завещания. Вдова давала показания более четырех часов; она поддерживала наиболее выгодную (и безопасную!) для себя версию событий, утверждая, что «не считает себя обиженною Мясниковыми и находит сделку свою с ними безобидною». По требованию Кони в зале суда были оглашены весьма пространные выдержки из «дела по опеке над малолетним Шишкиным», в частности, письма Екатерины Васильевны в опекунский комитет, в которых она весьма неуважительно отзывалась о собственных племянниках. Кроме того, были прочтены письма Беляевой, адресованные непосредственно племянникам, в которых она грозила разоблачением их проделок перед Государем Императором. Когда вдову просили объяснить очевидное противоречие между ее заявлениями в суде и содержанием писем, она высокомерно поджимала губы и твердила: «это другое дело».
Через несколько дней А. Ф. Кони, характеризуя поведение этой женщины на процессе, высказался следующим образом: «Она не умела даже говорить здесь так, чтобы не путаться и не сбиваться; она не умела приготовиться к объяснениям; она не умела избежать тех явных противоречий и недомолвок, которыми так богато ее показание. А приготовиться было время — было много времени!». Целых четырнадцать лет, добавим от себя!
Приглашенные судом графологи — в количестве 15 человек — совещались более шести часов. Заключение специалистов было единодушным (что само по себе весьма примечательно) и сводилось к тому, что «подпись на завещании внушает сильное сомнение»; авторство Караганова признано недоказанным, но было сочтено, что «есть основание допустить, что он мог сделать эту подпись под руку Беляева». В третьей части своего заключения эксперты признали факт написания завещания чернилами разного сорта и неодинаковой плотностью письма, что служило косвенным указанием на то, что бумага была исписана в несколько приемов.
Очень сильным оказалось выступление жены Караганова, той самой, что в девичестве была опереточной певицей Обольяниновой и почти четыре года являлась содержанкой старшего из братьев Мясниковых. Прекрасно понимая, что для дискредитации этого свидетеля защита приложит все силы, обвинение заблаговременно озаботилось вызовом в суд лиц, могущих подтвердить наиболее важные моменты из показаний Карагановой. В частности, была допрошена Ульяна Дементьева, которая рассказала о нескольких фактах передачи Александром Мясниковым весьма значительных сумм Наталье Карагановой по первому требованию последней.
Пытаясь скомпрометировать Ижболдина и проведенные этим человеком масштабные розыски, защита обвиняемых озаботилась вызовом в суд собственных свидетелей. С выступлениями этих людей приключились казусы. Один из свидетелей — отставной жандармский полковник Иванов — так разволновался во время перекрестного допроса, что умер прямо на свидетельском месте от кровоизлияния в мозг.
Страница 16 из 17
