Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
Добавить в моё избранное
58 мин, 25 сек 16368
Разумеется, ей были заданы вопросы об их происхождении. Екатерина Беляева ото всего отперлась; она заявила, что ничего не знает о происхождении этих бумаг и не может предположить кто является их автором. Что и говорить, объяснение крайне неудачное и совсем неубедительное. Безусловно, Беляева решилась на такое заявление не без некоторой внутренней борьбы, поскольку после таких слов она навсегда теряла право вернуть себе что — либо из потерянного имущества, но страх повредить неосторожными словами ненавистным племянникам, пересилил… Ведь в случае доказательства их вины путь на каторгу ей предстояло проделать вслед за ними.
Несчастье произошло с Иваном Мясниковым. Молодой 37 — летний мужчина пережил кровоизлияние в мозг и остался парализован.
Черная полоса невезения накрыла и старшего брата: после обыска у него на квартире ему было предложено покинуть ряды Корпуса жандармов по собственному желанию. Выхода не оставалось и Александр написал рапорт; с блестящей карьерой было покончено бесповоротно.
Наконец, 18 марта 1871 г. было приобщено к делу заключение графологической экспертизы текста завещания Козьмы Беляева от 10 мая 1858 г. Существенная часть заключения гласила: «Оспариваемая подпись на духовном завещании:» Козьма Беляев«сходства с его несомненным почерком не имеет как по характеру, так и по стилю букв, равно как по связи их. Росчерк в подписях Беляева совершенно свободный; на духовном же завещании этот росчерк не представляет и подобия несомненного росчерка. Вообще подпись на духовном завещании:» Козьма Беляев«представляет весьма плохое подражание несомненным подписям Беляева». Относительно самого текста высказывалось следующее замечание: «Первая половина текста писана сжато, вторая — разгонисто, последние две строчки снова сжаты так, что можно прийти к заключению, что текст завещания пригонялся к подписи». Последнее означало, что первыми на чистом листе бумаги были написаны слова «Козьма Беляев» и лишь позднее над ними появились два десятка строк текста. Любопытно следующее замечание экспертов:«Цвет чернил, коими писан текст завещания, подпись от имени Беляева и подписи свидетелей Сицилинского и Отто различен в каждом из четырех почерков». Другими словами, тексты эти исполнялись в четыре приема, а значит были разновременны.
Во второй части заключения эксперты рассмотрели возможность подделки подписи конкретным лицом — Амфилогием Карагановым. Было замечено, что «сам по себе почерк Караганова в разное время представляется различным и Караганов может его изменить по своему желанию. В обыкновенном почерке Караганова, в манере письма некоторых отдельных букв, напрмер,» р, «л», «к», «я» замечется сходство с манерою изображения их Беляевым, так что по изучении почерка Караганова можно полагать, что он подделался под руку Беляева, но нельзя положительно утверждать или отрицать, что подпись на завещании«Козьма Беляев» сделана именно Карагановым, потому что подпись на завещании писана не смелою рукой, а нарисована«.»
С весны по осень 1871 г. Амфилогий Караганов провел под надзором врачей — велась психиатрическая экспертиза. К ее проведению были привлечены доктора Дюков, Шульце и полицейский врач Баталин. Все они сошлись во мнении, что не может быть и речи о признании Караганова невменяемым и не существует никаких указаний на наличие у него умственного расстройства. Пациент был, бесспорно, алкоголиком, но в силу своей сравнительной молодости — 38 лет — и неплохого природного здоровья он не деградировал окончательно. Доктор Баталин, наблюдавший Караганова более остальных, отметил стремление последнего к симуляции более тяжелых симптомов, нежели таковые существовали объективно. При появлении других докторов Караганов начинал отвечать невпопад, закатывал глаза, переспрашивал и пр. Когда же посетители уходили, к нему возвращалос хорошее расположение духа, он начинал шутить, смеялся, играл на скрипке и т. п. Конечно, такими детскими приемами невозможно было обмануть серьезных специалистов и в итоговом заключении эксперты пришли к выводу, что Караганов в целом здоров и имеет хорошую память.
Судебный процесс по обвинению Александра Мясникова, 39 лет, Ивана Мясникова, 38 лет и Амфилогия Караганова, 38 лет, открылся в С. — Петербургском окружном суде 17 февраля 1872 г. Екатерину Беляеву решили суду не предавать, поскольку ее можно было рассматривать как потерпевшую; все — таки ее саму племянники и обобрали! Потому на суде она предстала в качестве свидетеля. Александра Мясникова защищал присяжный поверенный Арсеньев, Ивана Мясникова — присяжный поверенный Языков, Караганова — присяжный поверенный Депп, поверенным гражданских истцов был известный юрист, доктор права Лохвицкий.
В самом начале процесса братья Мясниковы виновными себя не признали; Караганов же принялся ломать комедию, отвечая не к месту и невпопад. Любопытно читать дословную стенограмму его речей, зная в точности как именно врачи — специалисты характеризовали состояние этого человека.
Несчастье произошло с Иваном Мясниковым. Молодой 37 — летний мужчина пережил кровоизлияние в мозг и остался парализован.
Черная полоса невезения накрыла и старшего брата: после обыска у него на квартире ему было предложено покинуть ряды Корпуса жандармов по собственному желанию. Выхода не оставалось и Александр написал рапорт; с блестящей карьерой было покончено бесповоротно.
Наконец, 18 марта 1871 г. было приобщено к делу заключение графологической экспертизы текста завещания Козьмы Беляева от 10 мая 1858 г. Существенная часть заключения гласила: «Оспариваемая подпись на духовном завещании:» Козьма Беляев«сходства с его несомненным почерком не имеет как по характеру, так и по стилю букв, равно как по связи их. Росчерк в подписях Беляева совершенно свободный; на духовном же завещании этот росчерк не представляет и подобия несомненного росчерка. Вообще подпись на духовном завещании:» Козьма Беляев«представляет весьма плохое подражание несомненным подписям Беляева». Относительно самого текста высказывалось следующее замечание: «Первая половина текста писана сжато, вторая — разгонисто, последние две строчки снова сжаты так, что можно прийти к заключению, что текст завещания пригонялся к подписи». Последнее означало, что первыми на чистом листе бумаги были написаны слова «Козьма Беляев» и лишь позднее над ними появились два десятка строк текста. Любопытно следующее замечание экспертов:«Цвет чернил, коими писан текст завещания, подпись от имени Беляева и подписи свидетелей Сицилинского и Отто различен в каждом из четырех почерков». Другими словами, тексты эти исполнялись в четыре приема, а значит были разновременны.
Во второй части заключения эксперты рассмотрели возможность подделки подписи конкретным лицом — Амфилогием Карагановым. Было замечено, что «сам по себе почерк Караганова в разное время представляется различным и Караганов может его изменить по своему желанию. В обыкновенном почерке Караганова, в манере письма некоторых отдельных букв, напрмер,» р, «л», «к», «я» замечется сходство с манерою изображения их Беляевым, так что по изучении почерка Караганова можно полагать, что он подделался под руку Беляева, но нельзя положительно утверждать или отрицать, что подпись на завещании«Козьма Беляев» сделана именно Карагановым, потому что подпись на завещании писана не смелою рукой, а нарисована«.»
С весны по осень 1871 г. Амфилогий Караганов провел под надзором врачей — велась психиатрическая экспертиза. К ее проведению были привлечены доктора Дюков, Шульце и полицейский врач Баталин. Все они сошлись во мнении, что не может быть и речи о признании Караганова невменяемым и не существует никаких указаний на наличие у него умственного расстройства. Пациент был, бесспорно, алкоголиком, но в силу своей сравнительной молодости — 38 лет — и неплохого природного здоровья он не деградировал окончательно. Доктор Баталин, наблюдавший Караганова более остальных, отметил стремление последнего к симуляции более тяжелых симптомов, нежели таковые существовали объективно. При появлении других докторов Караганов начинал отвечать невпопад, закатывал глаза, переспрашивал и пр. Когда же посетители уходили, к нему возвращалос хорошее расположение духа, он начинал шутить, смеялся, играл на скрипке и т. п. Конечно, такими детскими приемами невозможно было обмануть серьезных специалистов и в итоговом заключении эксперты пришли к выводу, что Караганов в целом здоров и имеет хорошую память.
Судебный процесс по обвинению Александра Мясникова, 39 лет, Ивана Мясникова, 38 лет и Амфилогия Караганова, 38 лет, открылся в С. — Петербургском окружном суде 17 февраля 1872 г. Екатерину Беляеву решили суду не предавать, поскольку ее можно было рассматривать как потерпевшую; все — таки ее саму племянники и обобрали! Потому на суде она предстала в качестве свидетеля. Александра Мясникова защищал присяжный поверенный Арсеньев, Ивана Мясникова — присяжный поверенный Языков, Караганова — присяжный поверенный Депп, поверенным гражданских истцов был известный юрист, доктор права Лохвицкий.
В самом начале процесса братья Мясниковы виновными себя не признали; Караганов же принялся ломать комедию, отвечая не к месту и невпопад. Любопытно читать дословную стенограмму его речей, зная в точности как именно врачи — специалисты характеризовали состояние этого человека.
Страница 15 из 17
