Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
Добавить в моё избранное
58 мин, 25 сек 16352
И не только наследство, но и свои собственные винокуренные заводы (Комаровский под Рязанью и Чурановский под Вяткой), и тихвинскую лесную дачу (участок леса под промышленную вырубку). Все передаваемое братьям имущество оценивалось договором уступки в 392 653 рубля. Взамен вдова получала от Мясниковых сохранную расписку на сумму 272 663 рубля 30 копеек, которую выписал Козьма Беляев 21 мая 1858 г., получая от братьев указанную сумму и их обязательство выплатить Екатерине Васильевне еще 120 тыс. рублей равными долями в течение 10 лет. Отдельным пунктом договора было проведено условие передачи Беляевой всех исков по обязательствам умершего несостоятельным должником Николая Мясникова, дяди братьев.
Этот договор настолько любопытен и важен для понимания дальнейшего, что в этом месте необходимо сделать небольшое пояснение. Козьма Беляев, выходец из провинциального городка Сарапул, начал свою карьеру и состоялся как предприниматель будучи управляющим помещика Константина Мясникова. Оперируя своими деньгами и используя деньги доверявшего ему дворянина, Беляев с умом распорядился оказавшимися в его руках капиталами. Когда брат Константина Мясникова — Николай — объявил о своем банкротстве, Беляев бросился спасать его, скупая долговые расписки и — как добросовестный слуга! — не предъявляя к оплате. Много лет они пролежали в архиве купца без движения, пока племянники давно умершего Николая не избавили себя от этой подспудно существовавшей угрозы. В своей повседневной деятельности Беляев оперировал деньгами клана Мясниковых как своими собственными, так что конкуренты (да и единомышленники тоже!) не могли понять, где заканчиваются деньги купца и начинаются деньги доверителей. Это давало ему очень большое преимущество в сравнении с противниками, поскольку конкуренты, по сути, боролись вовсе не с ним одним.
Т. о., в самый канун Нового Года Екатерина Васильевна передала своим племянникам практически все имущество и средства, какими владела; взамен она получила от них обязательство выплачивать ей по 10 тыс. рублей каждый год на протяжении 10 лет. Так можно сформулировать суть заключенного ею 22 декабря 1858 г. договора, если отбросить казуистическую шелуху нотариуса.
Минул почти год. В начале сентября 1859 г. в Петербурге появился сын родной сестры Козьмы Беляева — Надежды Васильевны Мартьяновой. Звали его Иван Мартьянов, был он небольшим купцом и приехал из далекого провинциального Сарапула, из которого некогда начинал свой путь в люди и сам Козьма Васильевич. Иван Мартьянов явился к вдове и имел с нею разговор; о содержании его мы ничего уже не узнаем, но с большой долей вероятности можно предположить, что племянник умершего «миллионщика» попросил Екатерину Василевну Беляеву выделить сарапульским родственникам часть унаследованных капиталов. Вдовица ответила, что никаких капиталов нет и в помине, возможно даже, горько вздохнула; племянник Козьмы Васильевича усомнился и попросил более точного ответа… Как бы там ни было, плодом обстоятельной беседы Ивана Мартьянова с вдовой«миллионщицей» явилось появление племянника 12 сентября 1859 г. в приемной столичного Генерал — губернатора.
Иван Мартьянов подал заявление, в котором завещание Козьмы Беляева от 10 мая 1858 г. и сохранную расписку от его имени на 272 663 рубля 30 копеек называл подложными и просил личного вмешательства Генерал — губернатора для восстановления попранной справедливости.
Заявление Мартьянова было передано в Санкт — Петербургскую Управу благочиния, в чью компетенцию входило рассмотрение исков по гражданским делам; Второй департамент Управы исследовав порядок вступления Екатерины Васильевны Беляевой в права наследования покойному мужу нарушений никаких не нашел и вынес на заявление Мартьянова определение: «оставить без последствий с предоставлением права обратиться с заявлением спора о подлоге завещания в гражданскую Палату».
Иван Мартьянов из Петербурга не уехал. Видимо, он предпологал продолжить тяжбу, но в ход событий вмешался слепой рок. Восемнадцатого декабря 1859 г. Иван с подозрением на холеру был доставлен в приемный покой Обуховской больницы, где и умер в тот же вечер. Вскрытие тела не проводилось; «скорбный лист» (история болезни) подтверждал заболевание холерой и не было никаких оснований считать смерть неестественной.
Скоропостижная, нелепая гибель Ивана Мартьянова далеко не единственная смерть в этом деле. По странному стечению обстоятельств слепой рок будет вовсе не слеп в выборе жертв; мы увидим, как один за другим умирали люди опасные, либо потенциально опасные только для одной стороны (противная сторона вовсе не страдала). Это очень любопытный момент, к обсуждению которого еще придется вернуться; пока же стоит обратить на это внимание читателей.
В новом — 1860 г. — в состоянии белой горячки попал в сумасшедший дом Макар Афиногенович Целебровский. Именно этот человек написал текст завещания, который был подписан Козьмой Беляевым.
Этот договор настолько любопытен и важен для понимания дальнейшего, что в этом месте необходимо сделать небольшое пояснение. Козьма Беляев, выходец из провинциального городка Сарапул, начал свою карьеру и состоялся как предприниматель будучи управляющим помещика Константина Мясникова. Оперируя своими деньгами и используя деньги доверявшего ему дворянина, Беляев с умом распорядился оказавшимися в его руках капиталами. Когда брат Константина Мясникова — Николай — объявил о своем банкротстве, Беляев бросился спасать его, скупая долговые расписки и — как добросовестный слуга! — не предъявляя к оплате. Много лет они пролежали в архиве купца без движения, пока племянники давно умершего Николая не избавили себя от этой подспудно существовавшей угрозы. В своей повседневной деятельности Беляев оперировал деньгами клана Мясниковых как своими собственными, так что конкуренты (да и единомышленники тоже!) не могли понять, где заканчиваются деньги купца и начинаются деньги доверителей. Это давало ему очень большое преимущество в сравнении с противниками, поскольку конкуренты, по сути, боролись вовсе не с ним одним.
Т. о., в самый канун Нового Года Екатерина Васильевна передала своим племянникам практически все имущество и средства, какими владела; взамен она получила от них обязательство выплачивать ей по 10 тыс. рублей каждый год на протяжении 10 лет. Так можно сформулировать суть заключенного ею 22 декабря 1858 г. договора, если отбросить казуистическую шелуху нотариуса.
Минул почти год. В начале сентября 1859 г. в Петербурге появился сын родной сестры Козьмы Беляева — Надежды Васильевны Мартьяновой. Звали его Иван Мартьянов, был он небольшим купцом и приехал из далекого провинциального Сарапула, из которого некогда начинал свой путь в люди и сам Козьма Васильевич. Иван Мартьянов явился к вдове и имел с нею разговор; о содержании его мы ничего уже не узнаем, но с большой долей вероятности можно предположить, что племянник умершего «миллионщика» попросил Екатерину Василевну Беляеву выделить сарапульским родственникам часть унаследованных капиталов. Вдовица ответила, что никаких капиталов нет и в помине, возможно даже, горько вздохнула; племянник Козьмы Васильевича усомнился и попросил более точного ответа… Как бы там ни было, плодом обстоятельной беседы Ивана Мартьянова с вдовой«миллионщицей» явилось появление племянника 12 сентября 1859 г. в приемной столичного Генерал — губернатора.
Иван Мартьянов подал заявление, в котором завещание Козьмы Беляева от 10 мая 1858 г. и сохранную расписку от его имени на 272 663 рубля 30 копеек называл подложными и просил личного вмешательства Генерал — губернатора для восстановления попранной справедливости.
Заявление Мартьянова было передано в Санкт — Петербургскую Управу благочиния, в чью компетенцию входило рассмотрение исков по гражданским делам; Второй департамент Управы исследовав порядок вступления Екатерины Васильевны Беляевой в права наследования покойному мужу нарушений никаких не нашел и вынес на заявление Мартьянова определение: «оставить без последствий с предоставлением права обратиться с заявлением спора о подлоге завещания в гражданскую Палату».
Иван Мартьянов из Петербурга не уехал. Видимо, он предпологал продолжить тяжбу, но в ход событий вмешался слепой рок. Восемнадцатого декабря 1859 г. Иван с подозрением на холеру был доставлен в приемный покой Обуховской больницы, где и умер в тот же вечер. Вскрытие тела не проводилось; «скорбный лист» (история болезни) подтверждал заболевание холерой и не было никаких оснований считать смерть неестественной.
Скоропостижная, нелепая гибель Ивана Мартьянова далеко не единственная смерть в этом деле. По странному стечению обстоятельств слепой рок будет вовсе не слеп в выборе жертв; мы увидим, как один за другим умирали люди опасные, либо потенциально опасные только для одной стороны (противная сторона вовсе не страдала). Это очень любопытный момент, к обсуждению которого еще придется вернуться; пока же стоит обратить на это внимание читателей.
В новом — 1860 г. — в состоянии белой горячки попал в сумасшедший дом Макар Афиногенович Целебровский. Именно этот человек написал текст завещания, который был подписан Козьмой Беляевым.
Страница 2 из 17
