Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
Добавить в моё избранное
58 мин, 25 сек 16353
Целебровский был запойным алкоголиком; немного придя в себя под присмотром врачей, он вышел из больницы, но через месяц попал туда вновь. Произошло это 25 апреля 1860 г. Он бредил наяву, не узнавал родных и вообще пребывал в полном отрыве от реальности. Тяжелый алкоголический токсикоз привел в конце — концов к тому, что Целебровский умер 21 мая 1860 г. прямо в психиатрической больнице. Возможно, имело место нарушение режима содержания и больной получал алкоголь от навещавших его лиц. Как бы там ни было, через несколько месяцев после Ивана Мартьянова умер человек, способный как никто другой, пролить свет на историю появления завещания Козьмы Васильевича Беляева.
После Макара Целебровского, всю жизнь прожившего без пары запасных штанов и не имевшего порой лишней копейки на стопку онисовой, неожиданно обнаружили 20 тыс. рублей, целое состояние. Никто не мог объяснить происхождения этих денег. Этот любопытный факт заслуживает того, чтобы быть отмеченным особо.
В конце ноября 1860 г. в столице появляется родная сестра Козьмы — Надежда Васильевна Мартьянова, мать умершего от холеры Ивана. Она повторила путь сына и встретилась с вдовой брата. Разговора у женщин не получилось: Надежда Васильевна потребовала части денег брата, вдова стала кричать, что тот всю жизнь знать не хотел сарапульскую родню и вообще денег никаких не было и нет — одни долги.
В феврале 1861 г. Надежда Васильевна Мартьянова предъявила в С. — Петербургскую гражданскую Палату «спор против завещания Козьмы Беляева». Она прямо утвердала, что имел место подлог и присвоение денег; указывала на то, что Козьма Беляев не мог оставить одной сестре (Анне Васильевне Ремянниковой, проживавшей с ним в Петербурге) 4000 рублей, а другой — полностью отказать в деньгах; очень точный и внимательный в мелочах брат ее не мог подписаться под завещанием просто «Козьма Беляев», все свои письма и документы он подписывал «фридрихсгамский первостатейный купец Козьма Беляев» либо — «фр. пер. куп. К. В. Беляев».
Собственно, именно с этого момента и начинается та историческая тяжба, которая составляет тему этого очерка.
Но миновало всего три недели с подачи Н. В. Мартьяновой ее заявления, как она… скоропостижно умерла. Если кто — то и стоял за подозрительно быстрыми и внезапными смертями матери и сына Мартьяновых, то этот человек мог, казалось бы, теперь вздохнуть с облегчением! Родня Козьмы Беляева не могла более побеспокоить счастливых обладателей его состояния.
Но Надежда Васильевна оставила после себя завещание, в котором назвала своих наследников и настойчиво рекомендовала им не оставлять попыток вернуть украденное состояние. Право наследования она передала Ивану Алексеевичу Ижболдину, его супруге Анне Николаевне, а также Зое Николаевне Пешехоновой. Все они были жителями Сарапула, вели там торговые дела, но «беляевские миллионы» показались им настолько серьезной — а главное, реальной! — целью, что оставив дела в родном городе, они на многие годы переселились в холодную и совсем неприветливую северную столицу.
Здесь их вовсе никто не ждал. Поданный покойной Надеждой Васильевной Мартьяновой «спор против завещания» лежал в гражданской Палате безо всякого движения. Чтобы возобновить рассмотрение дела, Ижболдиным пришлось переоформлять бумаги, указывая самих себя в качестве истцов. При этом потребовалось довольно долго убеждать чиновников Палаты в том, что сами Ижболдины имеют основания для предъявления имущественных претензий Екатерине Беляевой.
Иван Ижболдин по приезду своему в Петербург обратился с просьбой о содействии к некоему Федору Карловичу Кемпе, своему личному другу, бывшему одно время в числе управляющих Мясниковых. Разбросанные по всей европейской части России предприятия семьи Мясниковых возглавлялись довольно многочисленным отрядом управляющих; пользуясь современной терминологией можно было бы сказать, что если Козьма Беляев был финансовым директором Мясниковых, то Кемпе — менеджером средней звена. Своим местом он был обязан протекции Козьмы Васильевича и после смерти последнего довольно быстро его лишился.
Кемпе прямо заявил Ижболдину, что завещание от имени Беляева подложно, оно было написано после смерти купца прямо в его — Беляева — конторе доверенным конторщиком, Амфилогием Карагановым, умевшим подделывать подпись хозяина. Командовали всем братья Мясниковы, когда понадобились подписи свидетелей, они бросились к нему — Кемпе — предлогали большие деньги за участие в подделке завещания. Осторожный немец побоялся участвовать в подсудном деле, сославшись на то, что 10 мая 1858 г. (а именно этим днем было датировано завещание!) он отсутствовал в Петербурге. Далее Кемпе рассказал Ижболдину, как Иван Мясников принес в контору сохранную расписку Козьмы Беляева на сумму 300 тыс. рублей. Кемпе сказал Мясникову, что покойный хозяин написал бы столь ответственный документ только на гербовой бумаге и ни за что бы не воспользовался обычной писчей.
После Макара Целебровского, всю жизнь прожившего без пары запасных штанов и не имевшего порой лишней копейки на стопку онисовой, неожиданно обнаружили 20 тыс. рублей, целое состояние. Никто не мог объяснить происхождения этих денег. Этот любопытный факт заслуживает того, чтобы быть отмеченным особо.
В конце ноября 1860 г. в столице появляется родная сестра Козьмы — Надежда Васильевна Мартьянова, мать умершего от холеры Ивана. Она повторила путь сына и встретилась с вдовой брата. Разговора у женщин не получилось: Надежда Васильевна потребовала части денег брата, вдова стала кричать, что тот всю жизнь знать не хотел сарапульскую родню и вообще денег никаких не было и нет — одни долги.
В феврале 1861 г. Надежда Васильевна Мартьянова предъявила в С. — Петербургскую гражданскую Палату «спор против завещания Козьмы Беляева». Она прямо утвердала, что имел место подлог и присвоение денег; указывала на то, что Козьма Беляев не мог оставить одной сестре (Анне Васильевне Ремянниковой, проживавшей с ним в Петербурге) 4000 рублей, а другой — полностью отказать в деньгах; очень точный и внимательный в мелочах брат ее не мог подписаться под завещанием просто «Козьма Беляев», все свои письма и документы он подписывал «фридрихсгамский первостатейный купец Козьма Беляев» либо — «фр. пер. куп. К. В. Беляев».
Собственно, именно с этого момента и начинается та историческая тяжба, которая составляет тему этого очерка.
Но миновало всего три недели с подачи Н. В. Мартьяновой ее заявления, как она… скоропостижно умерла. Если кто — то и стоял за подозрительно быстрыми и внезапными смертями матери и сына Мартьяновых, то этот человек мог, казалось бы, теперь вздохнуть с облегчением! Родня Козьмы Беляева не могла более побеспокоить счастливых обладателей его состояния.
Но Надежда Васильевна оставила после себя завещание, в котором назвала своих наследников и настойчиво рекомендовала им не оставлять попыток вернуть украденное состояние. Право наследования она передала Ивану Алексеевичу Ижболдину, его супруге Анне Николаевне, а также Зое Николаевне Пешехоновой. Все они были жителями Сарапула, вели там торговые дела, но «беляевские миллионы» показались им настолько серьезной — а главное, реальной! — целью, что оставив дела в родном городе, они на многие годы переселились в холодную и совсем неприветливую северную столицу.
Здесь их вовсе никто не ждал. Поданный покойной Надеждой Васильевной Мартьяновой «спор против завещания» лежал в гражданской Палате безо всякого движения. Чтобы возобновить рассмотрение дела, Ижболдиным пришлось переоформлять бумаги, указывая самих себя в качестве истцов. При этом потребовалось довольно долго убеждать чиновников Палаты в том, что сами Ижболдины имеют основания для предъявления имущественных претензий Екатерине Беляевой.
Иван Ижболдин по приезду своему в Петербург обратился с просьбой о содействии к некоему Федору Карловичу Кемпе, своему личному другу, бывшему одно время в числе управляющих Мясниковых. Разбросанные по всей европейской части России предприятия семьи Мясниковых возглавлялись довольно многочисленным отрядом управляющих; пользуясь современной терминологией можно было бы сказать, что если Козьма Беляев был финансовым директором Мясниковых, то Кемпе — менеджером средней звена. Своим местом он был обязан протекции Козьмы Васильевича и после смерти последнего довольно быстро его лишился.
Кемпе прямо заявил Ижболдину, что завещание от имени Беляева подложно, оно было написано после смерти купца прямо в его — Беляева — конторе доверенным конторщиком, Амфилогием Карагановым, умевшим подделывать подпись хозяина. Командовали всем братья Мясниковы, когда понадобились подписи свидетелей, они бросились к нему — Кемпе — предлогали большие деньги за участие в подделке завещания. Осторожный немец побоялся участвовать в подсудном деле, сославшись на то, что 10 мая 1858 г. (а именно этим днем было датировано завещание!) он отсутствовал в Петербурге. Далее Кемпе рассказал Ижболдину, как Иван Мясников принес в контору сохранную расписку Козьмы Беляева на сумму 300 тыс. рублей. Кемпе сказал Мясникову, что покойный хозяин написал бы столь ответственный документ только на гербовой бумаге и ни за что бы не воспользовался обычной писчей.
Страница 3 из 17
