В числе ближайших сподвижников Императора Павла Первого были не только хорошо известные по литературным и историческим источникам графы Кутайсов и Аракчеев. Много лет рядом с будущим Монархом провели родные братья Грузиновы — Евграф и Петр Осиповичи — казаки с Дона, чьи полные драматизма судьбы, однако, предопределили полное забвение этой фамилии в будущем.
Добавить в моё избранное
40 мин, 22 сек 8810
Генералы всерьез опасались заговора и мятежа сторонников Грузиновых. Место казни было взято в пехотное каре по углам которого были установлены 4 орудия, заряженные картечью. Стволы пушек были развернуты в сторону горожан и орудийная прислуга стояла подле лафетов с зажжеными фитилями.
Евграф Осипович Грузинов был бит кнутом до тех пор, пока не скончался. Лишь после констатации смерти доктором, Грузинова отвязали от кобылы (бревна, которое призвано удерживать человека вертикально во время порки) и сбросили на землю. Столичные генералы присутствовали на площади и наблюдали за исполнением казни; впоследствии Репин написал рапорт на монаршее имя, в котором изложил обстоятельства случившегося.
Через три недели последовала новая расправа — 27 сентября 1800 г. были казнены войсковой старшина Афанасьев, а также Попов, Касмынин и Колесников. Все они были приговорены за недонесение к отсечению головы. Жестокость наказания, явно необоснованная при не доказанном убедительно обвинении, вызвала на Дону состояние близкое к панике. Появились разговоры о том, что репрессивная политика в отношении казачества будет продолжена, что впереди — полное упразднение казаческого сословия подобное тому, которое случилось в 1774 г. с Запорожской Сечью (тогда репрессиям подверглось высшее командование запорожцев с атаманом Калнишевским во главе).
Организаторы этой казни не стали ломать голову и во всем повторили процедуру, разработанную для предыдущей расправы. На площади опять была построена пехота с примкнутыми к ружьям штыками, а по углам каре были установлены заряженные картечью орудия.
Свидетель казни 27 сентября так описывал работу палача: «сделалось так тихо, как будто никого не было. Определение прочитано, весь народ в ожидании чего-то ужасного замер… Вдруг палач со страшной силой схватывает Апонасьева (старинное написание, речь идет об Афанасьеве — прим.murder's site) и в смертной сорочке повергает его на плаху, потом, увязавши его и трех товарищей-гвардейцев, стал, как изумленный, и несколько времени смотрит на жертвы… Ему напомнили о его обязанности, он поднял ужасный топор, лежавший у головы Апонасьева. И вмиг, по знаку белого платка, топор блеснул и у несчастного не стало головы».
Но «дело Грузиновых» не окончилось на этом. Император Павел Первый, получив рапорт о казни своего недавнего приближенного, отреагировал совершенно неожиданно. С присущей ему экспансивностью и страстностью он обвинил своих генералов — Репина и Кожина — в превышении полномочий и намеренном искажении полученных ими предписаний. Во-первых, Павел Первый поставил им в вину казнь Грузинова (которого отнюдь не следовало убивать), а во-вторых, приведение в исполнение приговора в день тезоименитства Великой княгини. Большой общегосударственный праздник оказался омрачен кровью человека пусть и признанного преступником, но бывшим хорошо известным в столице и далеко не рядовым по своим личным качествам!
Ситуация сложилась на редкость скандальная. Свитские генералы полагали, что в столице их ждет благодарность за проявленную ретивость и непреклонность; вместо этого, в Петербурге они попали под высочайший разнос. Павел обвинял генералов в умышленном перевирании его слов, в заговоре против него, во враждебной компрометации замыслов и т. п. Генералы сами вполне могли угодить под плеть палача, но их спасло заступничество некоторых лиц из ближайшего окружения Самодержца. В конце-концов Император Павел удалил от своих глаз обоих генералов, фактически поломав их карьеры. Кожин был выслан из столицы в дальний гарнизон, а генерал от кавалерии Репин был уволен с воинской службы с «отобранием патентов», т. е. с лишением чинов, военной пенсии и права ношения мундира. Причина отставки была сформулирована в именном Указе Сенату следующим образом: «за приведение в исполнение сентенции смертной казни на Дону, вместо заменяющего оную наказания, положенного моею конфирмациею».
Что можно сказать о характере казни, выбранной для умерщвления Евграфа Осиповича Грузинова? Иначе, как нарочито-изуверской такую расправу и назвать нельзя. Да, нередки были случаи смерти под кнутом, но они происходили, так сказать, невольно, в силу слабости человека, либо преклонности его возраста. Для гарантированного умерщвления приговаривали к расстрелу, повешению, усекновению головы. Но запороть кнутом до смерти, даже не оговорив наперед число ударов — это был уже откровенный цинизм даже по весьма суровым представлениям того времени. Грузинова били около полутора часов; учитывая, что темп работы экзекутора составлял один удар кнута в 30-40 секунд, можно с уверенностью считать, что приговоренный вынес не менее 120 ударов. Ужасной представляется смерть в петле, поскольку удушение может затянуться на несколько минут, но что можно сказать о смерти, умышленно растянутой на час с лишком, сопровождаемой чудовищной болью и крайними физическими страданиями!
«Дело Грузиновых» кажется возникающим из ниоткуда и исчезающим в никуда.
Евграф Осипович Грузинов был бит кнутом до тех пор, пока не скончался. Лишь после констатации смерти доктором, Грузинова отвязали от кобылы (бревна, которое призвано удерживать человека вертикально во время порки) и сбросили на землю. Столичные генералы присутствовали на площади и наблюдали за исполнением казни; впоследствии Репин написал рапорт на монаршее имя, в котором изложил обстоятельства случившегося.
Через три недели последовала новая расправа — 27 сентября 1800 г. были казнены войсковой старшина Афанасьев, а также Попов, Касмынин и Колесников. Все они были приговорены за недонесение к отсечению головы. Жестокость наказания, явно необоснованная при не доказанном убедительно обвинении, вызвала на Дону состояние близкое к панике. Появились разговоры о том, что репрессивная политика в отношении казачества будет продолжена, что впереди — полное упразднение казаческого сословия подобное тому, которое случилось в 1774 г. с Запорожской Сечью (тогда репрессиям подверглось высшее командование запорожцев с атаманом Калнишевским во главе).
Организаторы этой казни не стали ломать голову и во всем повторили процедуру, разработанную для предыдущей расправы. На площади опять была построена пехота с примкнутыми к ружьям штыками, а по углам каре были установлены заряженные картечью орудия.
Свидетель казни 27 сентября так описывал работу палача: «сделалось так тихо, как будто никого не было. Определение прочитано, весь народ в ожидании чего-то ужасного замер… Вдруг палач со страшной силой схватывает Апонасьева (старинное написание, речь идет об Афанасьеве — прим.murder's site) и в смертной сорочке повергает его на плаху, потом, увязавши его и трех товарищей-гвардейцев, стал, как изумленный, и несколько времени смотрит на жертвы… Ему напомнили о его обязанности, он поднял ужасный топор, лежавший у головы Апонасьева. И вмиг, по знаку белого платка, топор блеснул и у несчастного не стало головы».
Но «дело Грузиновых» не окончилось на этом. Император Павел Первый, получив рапорт о казни своего недавнего приближенного, отреагировал совершенно неожиданно. С присущей ему экспансивностью и страстностью он обвинил своих генералов — Репина и Кожина — в превышении полномочий и намеренном искажении полученных ими предписаний. Во-первых, Павел Первый поставил им в вину казнь Грузинова (которого отнюдь не следовало убивать), а во-вторых, приведение в исполнение приговора в день тезоименитства Великой княгини. Большой общегосударственный праздник оказался омрачен кровью человека пусть и признанного преступником, но бывшим хорошо известным в столице и далеко не рядовым по своим личным качествам!
Ситуация сложилась на редкость скандальная. Свитские генералы полагали, что в столице их ждет благодарность за проявленную ретивость и непреклонность; вместо этого, в Петербурге они попали под высочайший разнос. Павел обвинял генералов в умышленном перевирании его слов, в заговоре против него, во враждебной компрометации замыслов и т. п. Генералы сами вполне могли угодить под плеть палача, но их спасло заступничество некоторых лиц из ближайшего окружения Самодержца. В конце-концов Император Павел удалил от своих глаз обоих генералов, фактически поломав их карьеры. Кожин был выслан из столицы в дальний гарнизон, а генерал от кавалерии Репин был уволен с воинской службы с «отобранием патентов», т. е. с лишением чинов, военной пенсии и права ношения мундира. Причина отставки была сформулирована в именном Указе Сенату следующим образом: «за приведение в исполнение сентенции смертной казни на Дону, вместо заменяющего оную наказания, положенного моею конфирмациею».
Что можно сказать о характере казни, выбранной для умерщвления Евграфа Осиповича Грузинова? Иначе, как нарочито-изуверской такую расправу и назвать нельзя. Да, нередки были случаи смерти под кнутом, но они происходили, так сказать, невольно, в силу слабости человека, либо преклонности его возраста. Для гарантированного умерщвления приговаривали к расстрелу, повешению, усекновению головы. Но запороть кнутом до смерти, даже не оговорив наперед число ударов — это был уже откровенный цинизм даже по весьма суровым представлениям того времени. Грузинова били около полутора часов; учитывая, что темп работы экзекутора составлял один удар кнута в 30-40 секунд, можно с уверенностью считать, что приговоренный вынес не менее 120 ударов. Ужасной представляется смерть в петле, поскольку удушение может затянуться на несколько минут, но что можно сказать о смерти, умышленно растянутой на час с лишком, сопровождаемой чудовищной болью и крайними физическими страданиями!
«Дело Грузиновых» кажется возникающим из ниоткуда и исчезающим в никуда.
Страница 11 из 12
