В числе ближайших сподвижников Императора Павла Первого были не только хорошо известные по литературным и историческим источникам графы Кутайсов и Аракчеев. Много лет рядом с будущим Монархом провели родные братья Грузиновы — Евграф и Петр Осиповичи — казаки с Дона, чьи полные драматизма судьбы, однако, предопределили полное забвение этой фамилии в будущем.
Добавить в моё избранное
40 мин, 22 сек 8808
Я не виноват ни пред кем. Я говорил, что Императора бранил; а что он изволит почесть — воля его. Не упорствую в ответе, а не отвечаю и отвечать не буду по причине той, что несвободен». Протоиерей Петр Федорович Волошеневский подступил было к обвиняемому с новыми увещеваниями, но Грузинов даже не стал его слушать, а повернулся к священнику спиной. Допрос на этом и закончился.
К этому времени удалось отыскать Афанасьева. Коммисия с нетерпением ждала его появления в Черкасске, но свидетель обманул ожидания следователей. Ему мерещились пауки в карманах и янычары на площади; призванный доктор признал помрачение рассудка, известное в народе как «белая горячка». Атаман Орлов, понукаемый столичными кураторами, повелел обойтись без допроса Афанасьева и 27 августа предписал коммисии подготовить обвинительное заключение и вынести приговор.
Впрочем, уже на следующий день Афанасьев почувствовал себя вроде бы лучше. Коммисия все-таки его допросила и произошло это 31 августа 1800 г. Афанасьев заявил, что своими ушами слышал, как Евграф Грузинов матерно отзывался об Императоре Павле, говоря, будто тот, подвергая его опале, послушался генерала Ливена. Свое недонесение Афанасьев объяснил тем, что считал Евграфа Осиповича умственно нездоровым. Чтобы доказать последний тезис, Иван Афанасьев привел несколько примеров крайней раздражительности племянника (родная сестра Афанасьева была матерью братьям Грузиновым).
В тот же день в коммисию доставили Евграфа Осиповича и устроили очную ставку племянника с дядей. Последний с жаром принялся разоблачать Евграфа, но тот отказался от всяческой полемики и лишь повторил требование о снятии кандалов с него и младшего брата.
На этом, собственно, следствие и окончилось. Расследовать более было нечего. Коммисия принялась состалять обвинительные заключения по каждому из побывавших на ее допросах лиц. В зависимости от тяжести инкриминируемого деяния участь обвиняемого д. б. решить либо сама военно-судная коммисия, либо столичный Сенат. По мере оформления заключений (т. н. «экстрактов») они вручались для ознакомления обвиняемым. В число таковых попали почти все прежние свидетели; единственным, кого ни в чем не обвинили оказался, пожалуй, только 15-летний подросток Федот Данилов (ни в чем не был обвинен также и парализованный Осип Грузинов).
Из копии следственного дела, дошедшей до нас, известно, что Афанасьев, Касмынин, Попов и Колесников подписали свои «экстракты» без оговорок, признав тем самым виновность в недонесении; Илья Грузинов, Катламин, Рубашкин и Шапошников сделали приписки, что виновными себя ни в чем не признают. Что касается судьбы главного обвиняемого — Евграфа Осиповича Грузинова — то ее определением занялся Сенат. С поразительной для этого ведомства оперативностью, явно по прямому монаршему повелению, дело было рассмотрено и уже 26 августа 1800 г. был вынесен приговор: нещаное наказание кнутом, отписание в казну подаренного Императором Павлом Первым имения и препровождение бывшего полковника в распоряжение генерал-прокурора.
Рассмотрение дела Сенатом в тот момент, когда официально следствие еще не было окончено весьма симптоматично. Можно не сомневаться в том, что все материалы коммисии генерала Родионова копировались и без промедления отсылались в столицу; там с ними знакомился сам Император. Тот особенный характер рассмотрения дела, то грубейшее нарушение надлежащей процедуры, на которое пошел Сенат, свидетельствует как о формальности самого сенатского правосудия, так и о беспрецендентном давлении на этот судебный орган со стороны императорского двора.
Конфирмация сенатского указа (вступление его в силу после утверждения Императором) последовала 29 августа 1800 г., а уже вечером 4 сентября фельдегерь вручил конверт с приговором атаману Орлову. Не откладывая дела в долгий ящик столичные кураторы — Кожин и Репин — решили исполнять приговор на следующий день.
А 5 сентября было днем тезоименитства супруги наследника престола — Великой княгини Елизаветы Алексеевны. Это был один из тех праздников, в который все приговоренные к телесным наказаниям и казни, получали помилование.
Паркетных шаркунов это обстоятельство не смутило. Стремясь продемонстрировать ревностное соблюдение буквы закона, столичные генералы распорядились собрать на соборной площади Черкасска (на месте разрушенной к тому времени т. н. «пороховой казны») все население города и провести публичную экзекуцию в назидание свободолюбивым казакам.
Братья были выведены на площадь в невиданных доселе нарядах: их обрядили в черные мешковидные балахоны с высокими треугольными капюшонами. Последние были скроены таким образом, что их длинные концы волочились по земле. Покрой этого странного одеяния был явно навеян испанским санбенито, особой одеждой, в которую облачались жертвы инквизиции перед тем, как отправиться на auto de fe. Склонность высоких столичных начальников к театральным жестам получила очередное выражение в этом дурацком маскараде.
К этому времени удалось отыскать Афанасьева. Коммисия с нетерпением ждала его появления в Черкасске, но свидетель обманул ожидания следователей. Ему мерещились пауки в карманах и янычары на площади; призванный доктор признал помрачение рассудка, известное в народе как «белая горячка». Атаман Орлов, понукаемый столичными кураторами, повелел обойтись без допроса Афанасьева и 27 августа предписал коммисии подготовить обвинительное заключение и вынести приговор.
Впрочем, уже на следующий день Афанасьев почувствовал себя вроде бы лучше. Коммисия все-таки его допросила и произошло это 31 августа 1800 г. Афанасьев заявил, что своими ушами слышал, как Евграф Грузинов матерно отзывался об Императоре Павле, говоря, будто тот, подвергая его опале, послушался генерала Ливена. Свое недонесение Афанасьев объяснил тем, что считал Евграфа Осиповича умственно нездоровым. Чтобы доказать последний тезис, Иван Афанасьев привел несколько примеров крайней раздражительности племянника (родная сестра Афанасьева была матерью братьям Грузиновым).
В тот же день в коммисию доставили Евграфа Осиповича и устроили очную ставку племянника с дядей. Последний с жаром принялся разоблачать Евграфа, но тот отказался от всяческой полемики и лишь повторил требование о снятии кандалов с него и младшего брата.
На этом, собственно, следствие и окончилось. Расследовать более было нечего. Коммисия принялась состалять обвинительные заключения по каждому из побывавших на ее допросах лиц. В зависимости от тяжести инкриминируемого деяния участь обвиняемого д. б. решить либо сама военно-судная коммисия, либо столичный Сенат. По мере оформления заключений (т. н. «экстрактов») они вручались для ознакомления обвиняемым. В число таковых попали почти все прежние свидетели; единственным, кого ни в чем не обвинили оказался, пожалуй, только 15-летний подросток Федот Данилов (ни в чем не был обвинен также и парализованный Осип Грузинов).
Из копии следственного дела, дошедшей до нас, известно, что Афанасьев, Касмынин, Попов и Колесников подписали свои «экстракты» без оговорок, признав тем самым виновность в недонесении; Илья Грузинов, Катламин, Рубашкин и Шапошников сделали приписки, что виновными себя ни в чем не признают. Что касается судьбы главного обвиняемого — Евграфа Осиповича Грузинова — то ее определением занялся Сенат. С поразительной для этого ведомства оперативностью, явно по прямому монаршему повелению, дело было рассмотрено и уже 26 августа 1800 г. был вынесен приговор: нещаное наказание кнутом, отписание в казну подаренного Императором Павлом Первым имения и препровождение бывшего полковника в распоряжение генерал-прокурора.
Рассмотрение дела Сенатом в тот момент, когда официально следствие еще не было окончено весьма симптоматично. Можно не сомневаться в том, что все материалы коммисии генерала Родионова копировались и без промедления отсылались в столицу; там с ними знакомился сам Император. Тот особенный характер рассмотрения дела, то грубейшее нарушение надлежащей процедуры, на которое пошел Сенат, свидетельствует как о формальности самого сенатского правосудия, так и о беспрецендентном давлении на этот судебный орган со стороны императорского двора.
Конфирмация сенатского указа (вступление его в силу после утверждения Императором) последовала 29 августа 1800 г., а уже вечером 4 сентября фельдегерь вручил конверт с приговором атаману Орлову. Не откладывая дела в долгий ящик столичные кураторы — Кожин и Репин — решили исполнять приговор на следующий день.
А 5 сентября было днем тезоименитства супруги наследника престола — Великой княгини Елизаветы Алексеевны. Это был один из тех праздников, в который все приговоренные к телесным наказаниям и казни, получали помилование.
Паркетных шаркунов это обстоятельство не смутило. Стремясь продемонстрировать ревностное соблюдение буквы закона, столичные генералы распорядились собрать на соборной площади Черкасска (на месте разрушенной к тому времени т. н. «пороховой казны») все население города и провести публичную экзекуцию в назидание свободолюбивым казакам.
Братья были выведены на площадь в невиданных доселе нарядах: их обрядили в черные мешковидные балахоны с высокими треугольными капюшонами. Последние были скроены таким образом, что их длинные концы волочились по земле. Покрой этого странного одеяния был явно навеян испанским санбенито, особой одеждой, в которую облачались жертвы инквизиции перед тем, как отправиться на auto de fe. Склонность высоких столичных начальников к театральным жестам получила очередное выражение в этом дурацком маскараде.
Страница 10 из 12
