В числе ближайших сподвижников Императора Павла Первого были не только хорошо известные по литературным и историческим источникам графы Кутайсов и Аракчеев. Много лет рядом с будущим Монархом провели родные братья Грузиновы — Евграф и Петр Осиповичи — казаки с Дона, чьи полные драматизма судьбы, однако, предопределили полное забвение этой фамилии в будущем.
Добавить в моё избранное
40 мин, 22 сек 8807
Непосредственное осуществление этого надзора было поручено хорунжему Степану Чеботареву.
В военно-судную коммисию был вызван Чеботарев. Вообще-то, представляется довольно странным, что про него вспомнили только теперь, поскольку этот человек (теоретически, по крайней мере) должен был быть лицом, наиболее информированным как о поведении братьев, так и круге их общения. Степана Чеботарева следовало бы допросить в самом начале работы коммисии, но никак не на второй неделе. Задержка с вызовом негласного надзирающего получила на допросе свое разъяснение — его просто не смогли отыскать в Черкасске. Глаза и уши тайного сыска все это время обретались за десятки километров от объекта своего негласного надзора — в станице Прибылянской. Арест братьев для Чеботарева оказался полной неожиданностью, находясь в Прибылянской он и понятия не имел о событиях в Черкасске. Уже по одному этому можно было заключить, что доблестный хорунжий вряд ли способен поразить следователей своей осведомленностью.
И действительно фонтан красноречия господина хорунжего по существу оказался исчерпан всего одной фразой: «Во все время надсматривания за поведением не приметил за ними никакого вредного поступка». Когда Чеботарева стали расспрашивать о поездках младшего из братьев, господин надзиратель чистосердечно признался, что «о езде его не ведает». Такой вот сильно негласный надзор был учрежден за высланными из столицы офицерами!
Войсковой атаман Орлов, ознакомившись с докладами членов коммисии, склонился к мысли, что Катламин, Шапошников и Илья Грузинов сознательно вводят следователей в заблуждение, отказываясь сообщить компрометирующие Евграфа Грузинова сведения. Потому, изрядно поразмыслив над сложившейся ситуацией, генерал Орлов решил склонить упомянутые лица к сотрудничеству весьма неожиданным приемом. Орлов написал ордер на приведение упомянутых свидетелей к «очистительной присяге» и их последующему допросу.«Очистительной присяги» как узаконенной нормы не существовало; генерал просто-напросто придумал текст, который надлежало прочесть перед распятием и Священным Писанием… Какую юридическую силу могла иметь эта писанина — совершенно непонятно; с таким же успехом свидетелей можно было заставить читать перед распятием гороском или театральную афишу. Генерал Орлов явно испытывал тягу к дешевым театральным эффектам и громким фразам, причем нелепости и незаконности своих требований явно не осознавал.
Тем не менее все лица, вызвавшие неудовольствие следственной коммисии, подверглись новым допросам, перед которыми читали бредовый текст «очистительной присяги». В нем они призывали на свою голову разного рода кары (удавление, проказу, трясучую болезнь и т. п). Улыбаться тут не следует вовсе, такого рода кошмарные напасти действительно были прописаны в тексте «присяги»! Новые допросы ни к чему не привели: Катламин, Илья Грузинов и Шапошников своих нейтральных в отношении обоих братьев показаний не изменили.
В то самое время как коммисия генерала Родионова (первого) напрягала коллективный разум, пытаясь найти состав преступления в словах и поступках Грузинова-старшего, другая представительная коммисия, возглавляемого генерал-майором Поздеевым (первым), вела допросы младшего из братьев. Какие такие страшные преступления вдруг открылись на совести Петра Грузинова неизвестно — делопроизводства этого не сохранилось. Но в материалах коммисии генерала Родионова остались протоколы допросов Петра Осиповича, сделанные коммисией Поздеева по поручению их коллег. Формально оба расследования не пересекались, но нет никаких сомнений в том, что работу обеих коммисий курировали одни и те же лица.
К чести братьев следует сказать, что они защищали друг друга как могли. На каждом допросе старший Грузинов требовал освободить от кандалов и отпустить домой младшего брата. Младший же не уставал отвергать все обвинения в адрес старшего. Петра Осиповича увещевал все тот же протоиерей Волонешевский, но младший брат с достойным восхищения упорством пренебрегал всяческими запугиваниями священника и твердил одно и то же: «никогда не слышал», «никаких (преступных) разговоров слышать не мог», «не знаю», «никаких (противоправительственных) разговоров не происходило» и т. д.
Коммисия генерала Родионова (первого) была чрезвычайно озабочена розысками Афанасьева; об этом человеке упоминали некоторые свидетели, но его нигде не удавалось отыскать. Пока до долам и весям донской земли сновали нарочные, имевшие на руках предписания о «доставлении в Черкасск старшины Ивана Афанасьева», военно-судная коммисия озаботилась новым допросом Евграфа Осиповича Грузинова. Атаман Орлов жаждал сломить волю обвиняемого и добиться от него формального признания вины и покаяния.
Но и этот — последний уже — допрос старшего из братьев, состоявшийся 24 августа 1800 г., удовольствия следователям не принес. Доставленный в коммисию, Евграф Осипович заявил: «Я вам сказываю, что пока свободен не буду, ничего не скажу; так велите меня повести вон!
В военно-судную коммисию был вызван Чеботарев. Вообще-то, представляется довольно странным, что про него вспомнили только теперь, поскольку этот человек (теоретически, по крайней мере) должен был быть лицом, наиболее информированным как о поведении братьев, так и круге их общения. Степана Чеботарева следовало бы допросить в самом начале работы коммисии, но никак не на второй неделе. Задержка с вызовом негласного надзирающего получила на допросе свое разъяснение — его просто не смогли отыскать в Черкасске. Глаза и уши тайного сыска все это время обретались за десятки километров от объекта своего негласного надзора — в станице Прибылянской. Арест братьев для Чеботарева оказался полной неожиданностью, находясь в Прибылянской он и понятия не имел о событиях в Черкасске. Уже по одному этому можно было заключить, что доблестный хорунжий вряд ли способен поразить следователей своей осведомленностью.
И действительно фонтан красноречия господина хорунжего по существу оказался исчерпан всего одной фразой: «Во все время надсматривания за поведением не приметил за ними никакого вредного поступка». Когда Чеботарева стали расспрашивать о поездках младшего из братьев, господин надзиратель чистосердечно признался, что «о езде его не ведает». Такой вот сильно негласный надзор был учрежден за высланными из столицы офицерами!
Войсковой атаман Орлов, ознакомившись с докладами членов коммисии, склонился к мысли, что Катламин, Шапошников и Илья Грузинов сознательно вводят следователей в заблуждение, отказываясь сообщить компрометирующие Евграфа Грузинова сведения. Потому, изрядно поразмыслив над сложившейся ситуацией, генерал Орлов решил склонить упомянутые лица к сотрудничеству весьма неожиданным приемом. Орлов написал ордер на приведение упомянутых свидетелей к «очистительной присяге» и их последующему допросу.«Очистительной присяги» как узаконенной нормы не существовало; генерал просто-напросто придумал текст, который надлежало прочесть перед распятием и Священным Писанием… Какую юридическую силу могла иметь эта писанина — совершенно непонятно; с таким же успехом свидетелей можно было заставить читать перед распятием гороском или театральную афишу. Генерал Орлов явно испытывал тягу к дешевым театральным эффектам и громким фразам, причем нелепости и незаконности своих требований явно не осознавал.
Тем не менее все лица, вызвавшие неудовольствие следственной коммисии, подверглись новым допросам, перед которыми читали бредовый текст «очистительной присяги». В нем они призывали на свою голову разного рода кары (удавление, проказу, трясучую болезнь и т. п). Улыбаться тут не следует вовсе, такого рода кошмарные напасти действительно были прописаны в тексте «присяги»! Новые допросы ни к чему не привели: Катламин, Илья Грузинов и Шапошников своих нейтральных в отношении обоих братьев показаний не изменили.
В то самое время как коммисия генерала Родионова (первого) напрягала коллективный разум, пытаясь найти состав преступления в словах и поступках Грузинова-старшего, другая представительная коммисия, возглавляемого генерал-майором Поздеевым (первым), вела допросы младшего из братьев. Какие такие страшные преступления вдруг открылись на совести Петра Грузинова неизвестно — делопроизводства этого не сохранилось. Но в материалах коммисии генерала Родионова остались протоколы допросов Петра Осиповича, сделанные коммисией Поздеева по поручению их коллег. Формально оба расследования не пересекались, но нет никаких сомнений в том, что работу обеих коммисий курировали одни и те же лица.
К чести братьев следует сказать, что они защищали друг друга как могли. На каждом допросе старший Грузинов требовал освободить от кандалов и отпустить домой младшего брата. Младший же не уставал отвергать все обвинения в адрес старшего. Петра Осиповича увещевал все тот же протоиерей Волонешевский, но младший брат с достойным восхищения упорством пренебрегал всяческими запугиваниями священника и твердил одно и то же: «никогда не слышал», «никаких (преступных) разговоров слышать не мог», «не знаю», «никаких (противоправительственных) разговоров не происходило» и т. д.
Коммисия генерала Родионова (первого) была чрезвычайно озабочена розысками Афанасьева; об этом человеке упоминали некоторые свидетели, но его нигде не удавалось отыскать. Пока до долам и весям донской земли сновали нарочные, имевшие на руках предписания о «доставлении в Черкасск старшины Ивана Афанасьева», военно-судная коммисия озаботилась новым допросом Евграфа Осиповича Грузинова. Атаман Орлов жаждал сломить волю обвиняемого и добиться от него формального признания вины и покаяния.
Но и этот — последний уже — допрос старшего из братьев, состоявшийся 24 августа 1800 г., удовольствия следователям не принес. Доставленный в коммисию, Евграф Осипович заявил: «Я вам сказываю, что пока свободен не буду, ничего не скажу; так велите меня повести вон!
Страница 9 из 12
