Доктор, я — маньяк

Жестокость стала уже не индивидуальной, а — общей. Мы словно бы сбились от страха в одну стаю.

— Я вам так скажу: жестокость существовала всегда. И она есть в каждом из нас. Другое дело, что мы эту жестокость постоянно подавляем. Но кто-то ведь уже не может? В силу каких-то причин, обстоятельств (особенно это касается женщин; они все чаще и чаще начинают выходить за рамки нормы, и их жестокость ни в какое сравнение не идет с мужской — то, что могут натворить женщины, иногда просто не поддается описанию).

Жизнь человека обесценена ровно настолько, насколько возросла обыденность жестокости. Нас уже не страшит цифра. 30 тысяч убитых… Мы с этим свыклись, смирились. Мы привыкли отвечать жестокостью на жестокость. Это стало нормой. Дикой, но — нормой. Уже дети начали свыкаться с жестокостью!

У нас в центре наравне со взрослыми проходят курс лечения и несколько детей-садистов. Один мальчик, еще совсем ребенок, отрезает у кошек лапки и любуется этим зрелищем, его от корчащейся кошки не оттащить. Другой в буквальном смысле изничтожает собственного брата, грозится его убить (один раз уже попытался это сделать), избивает его чуть ли не до потери сознания. А сколько таких детей вообще сейчас? На подходе поколение, в рядах которого сейчас формируются те, рядом с которыми небезызвестный маркиз де Сад выглядел бы величайшим гуманистом и добродетелей.

— В одном из писем автор, он уже вторично осужден за садистские изнасилования несовершеннолетних, признался, что во время суда испытал шок. Дело в том, что родители одной из потерпевшей сами в конце концов попросили о смягчении приговора в отношении «больного», как они выразились, преступника. Они выслушали его сбивчивые объяснения, он говорил очень искренне, и в конце концов обратились к прокурору. То есть даже родители потерпевших поняли, что и для него это — трагедия.

Я, конечно, допускаю, что история на самом деле может быть несколько преувеличена, но однако все может быть…

— В общем, да. Хотя я, честно говоря, сомневаюсь в истинности этой истории. Но, вы правильно сказали, все может быть.

У большинства маньяков, как уже имеющих серию убийств, так и потенциальных, есть какие-то проблемы с сексом. Обязательно. И если бы они вовремя смогли получить квалифицированную помощь (пусть даже и в «зоне», если он уже сидит), многие из них бы не дошли до убийств, а другие — до полной готовности к нему.

— То есть вы хотите сказать, что и в тюрьме хорошо бы организовать кабинеты для сексо-терапии…

— А почему нет, спрошу я вас? Если в колонию приходит наркоман или алкоголик, он там обязательно лечится. Так почему не сделать так, чтобы такую же самую возможность имели бы и люди с сексуальными отклонениями?

У меня есть письмо от одного осужденного из Житомирской области, который искренне пишет: расстреляйте меня, но зачем меня мучить? Он панически боится, что, выйдя из тюрьмы, снова примется за старое (он насиловал совсем уж малолеток). Несколько раз уже он обращался к администрации колонии, чтобы та вызвала в колонию врача или психолога. Ну ответ, вы сами знаете, какой был…

— Я, честно говоря, понимаю эту администрацию. Для нее, как и для большинства из нас, одно словосочетание «лечить преступника» уже звучит дико, уже абсурд.

— Вывод один: нужно менять психологию. Дабы потом не кусать локти. Мы, кстати, у себя в центре планируем открыть бесплатные курсы по криминальной психиатрии для следователей, в для оперативников, и для работников прокуратуры. Чтобы были взаимосвязь, взаимопонимание.

— … И все-таки: если один из пациентов, которые лечатся сейчас у вас в центре, станет вторым Чикатило, что вы будете чувствовать?

— Что остальные несколько десятков жертв могут спать спокойно.