Это интервью адвоката серийного убийцы Анатолия Оноприенко Руслана Мошковского. Автор интервью — Татьяна Никуленко. Материал опубликован 10 января 2006 года…
Добавить в моё избранное
19 мин, 6 сек 4072
— И это, увы, не единственный случай. В деле был эпизод, когда Оноприенко со своим подельником Рогозиным расстрелял семью поляков Василюков (они ехали на своей машине то ли в Днепропетровск, то ли в Запорожье в гости и заночевали у дороги в районе Корца Ровенской области).
Убийцы забрали копеечный «улов», а автомобиль с трупами сожгли… Поскольку пострадали иностранцы и расследование стояло на особом контроле, милиция взялась за него рьяно. Тут же, по горячим следам, арестовала двух наркоманов — мужчину и женщину. Этих несчастных так старательно «убеждали» в необходимости признаться, что один вроде бы повесился в тюрьме, а второй умер в больнице. Судить некого, зато можно было отрапортовать в Варшаву, что преступление раскрыто. К материалам дела приобщены и приказы о присвоении очередных офицерских званий — полковничьего и так далее — особо отличившимся милиционерам…
Конечно, против этой машины трудно устоять. И любой адвокат смотрит: не взял ли его подзащитный на себя чужую вину? Не оговорил ли себя под угрозой расправы? А Оноприенко несколько лет, с 16 апреля 96-го, когда его задержали, до середины 98-го находился под следствием, и кто только с ним за это время не работал… Я несколько раз его спрашивал: «Объем материала большой, много эпизодов. Скажи конкретно, где ты чувствуешь несправедливость? Может быть, ты каких-то убийств не совершал, тебе что-то милиция приписала?». — «Руслан Иванович, — ответил он. — Все, в чем меня обвиняют, мое. Эти руки по локоть в крови».
Признаюсь, подзащитный очень облегчил мне задачу. Он все признавал, охотно давал показания. Там, в общем-то, и не было никакой необходимости в физическом воздействии. Складывалось впечатление, что свои злодеяния Оноприенко носил, как награды, чуть ли не в заслугу себе ставил. «Да, — твердил, — убивал и убивать буду». Мне кажется, он намеренно шокировал общественность, внушал ей, что нормальный человек такого сделать не может. Чтобы люди думали: «Смотрите, он же дурак. Больной на голову! Кого судят?».
И ведь действовало. Даже коллеги, работники правоохранительных органов, в личных беседах высказывали сомнения по поводу его психического здоровья. Но я такое поведение расцениваю все-таки как изощренный способ самозащиты. И защищался он очень грамотно, расчетливо, используя малейшую возможность. Видно, у него от природы звериное чутье и сообразительность.
— Его никто не навещал в тюрьме?
— Что вы! Анна Козак, с которой он жил в последнее время, и в суд не приехала. А с женщиной, которая родила ему сына, Оноприенко расстался задолго до ареста. По ее словам, он был спокойным, рассудительным, основательным…
— Обычно адвокаты, чтобы установить контакт с подзащитными, стараются угостить их чем-то, подсластить тюремный рацион. А вы?
— Никогда такими вещами не занимался, но в этом случае тоже взял с собой пару конфет, пачку сигарет — согласовал, конечно, чтобы потом не возникало ко мне лишних вопросов. Оноприенко хмыкнул: «Я не курю», — однако пачку оставил себе, как сказал, на память о знакомстве. Но контакт у меня с ним установился деловой, не из-за подачек, а в результате долгих бесед наедине. Нам никто не мешал общаться, не ограничивали временем. Потом я слышал, что он качал со всех, особенно с журналистов: «Хотите интервью? Давайте то, другое, третье». Но со мной об этом даже не заикался, вел себя сдержанно.
Следствие по делу было проведено на самом высоком уровне. Практически по каждому из 30 с лишним эпизодов было собрано много доказательств, проведены все мыслимые экспертизы. Следственную бригаду, в нее вошли человек 30, возглавлял Иван Степанович Довбыщук, с которым я в свое время работал в прокуратуре, — мы сидели в соседних кабинетах. «Надо же! — думаю. — На хорошем счету в Генпрокуратуре наши люди».
— Какую тактику защиты вы избрали?
— Я не собирался затягивать процесс ненужными вопросами и ходатайствами, работать на публику, но меня волновало, что же сказать в своей речи. Все-таки дело рано или поздно подойдет к концу… Что вообще можно сказать в защиту человека, который совершил столь тяжкие преступления? Меня мало интересовало, хорошие ли у него характеристики, трудное ли у него было детство и прочие так называемые смягчающие обстоятельства. Это не может ни в малейшей степени оправдать его злодеяния. Я видел глаза несчастных потерпевших, которые стояли вокруг суда, взгляды тех, кто приходил на процесс, и обязан был сказать что-то такое, что бы заставило людей задуматься.
Прежде всего, на мой взгляд, нужно было ответить на вопрос: почему при нашем мощном оперативно-следственном аппарате — все-таки впервые Оноприенко вышел на свой кровавый промысел еще при Советском Союзе! — его вовремя не задержали, не остановили? Меня постоянно терзала мысль: где правоохранительная система дала сбой, почему допустила столько жертв?
Когда ты работаешь над серьезным делом, думаешь о нем день и ночь, что-то свыше тебе подсказывает ответ, дает ключ к отгадке.
Убийцы забрали копеечный «улов», а автомобиль с трупами сожгли… Поскольку пострадали иностранцы и расследование стояло на особом контроле, милиция взялась за него рьяно. Тут же, по горячим следам, арестовала двух наркоманов — мужчину и женщину. Этих несчастных так старательно «убеждали» в необходимости признаться, что один вроде бы повесился в тюрьме, а второй умер в больнице. Судить некого, зато можно было отрапортовать в Варшаву, что преступление раскрыто. К материалам дела приобщены и приказы о присвоении очередных офицерских званий — полковничьего и так далее — особо отличившимся милиционерам…
Конечно, против этой машины трудно устоять. И любой адвокат смотрит: не взял ли его подзащитный на себя чужую вину? Не оговорил ли себя под угрозой расправы? А Оноприенко несколько лет, с 16 апреля 96-го, когда его задержали, до середины 98-го находился под следствием, и кто только с ним за это время не работал… Я несколько раз его спрашивал: «Объем материала большой, много эпизодов. Скажи конкретно, где ты чувствуешь несправедливость? Может быть, ты каких-то убийств не совершал, тебе что-то милиция приписала?». — «Руслан Иванович, — ответил он. — Все, в чем меня обвиняют, мое. Эти руки по локоть в крови».
Признаюсь, подзащитный очень облегчил мне задачу. Он все признавал, охотно давал показания. Там, в общем-то, и не было никакой необходимости в физическом воздействии. Складывалось впечатление, что свои злодеяния Оноприенко носил, как награды, чуть ли не в заслугу себе ставил. «Да, — твердил, — убивал и убивать буду». Мне кажется, он намеренно шокировал общественность, внушал ей, что нормальный человек такого сделать не может. Чтобы люди думали: «Смотрите, он же дурак. Больной на голову! Кого судят?».
И ведь действовало. Даже коллеги, работники правоохранительных органов, в личных беседах высказывали сомнения по поводу его психического здоровья. Но я такое поведение расцениваю все-таки как изощренный способ самозащиты. И защищался он очень грамотно, расчетливо, используя малейшую возможность. Видно, у него от природы звериное чутье и сообразительность.
— Его никто не навещал в тюрьме?
— Что вы! Анна Козак, с которой он жил в последнее время, и в суд не приехала. А с женщиной, которая родила ему сына, Оноприенко расстался задолго до ареста. По ее словам, он был спокойным, рассудительным, основательным…
— Обычно адвокаты, чтобы установить контакт с подзащитными, стараются угостить их чем-то, подсластить тюремный рацион. А вы?
— Никогда такими вещами не занимался, но в этом случае тоже взял с собой пару конфет, пачку сигарет — согласовал, конечно, чтобы потом не возникало ко мне лишних вопросов. Оноприенко хмыкнул: «Я не курю», — однако пачку оставил себе, как сказал, на память о знакомстве. Но контакт у меня с ним установился деловой, не из-за подачек, а в результате долгих бесед наедине. Нам никто не мешал общаться, не ограничивали временем. Потом я слышал, что он качал со всех, особенно с журналистов: «Хотите интервью? Давайте то, другое, третье». Но со мной об этом даже не заикался, вел себя сдержанно.
Следствие по делу было проведено на самом высоком уровне. Практически по каждому из 30 с лишним эпизодов было собрано много доказательств, проведены все мыслимые экспертизы. Следственную бригаду, в нее вошли человек 30, возглавлял Иван Степанович Довбыщук, с которым я в свое время работал в прокуратуре, — мы сидели в соседних кабинетах. «Надо же! — думаю. — На хорошем счету в Генпрокуратуре наши люди».
— Какую тактику защиты вы избрали?
— Я не собирался затягивать процесс ненужными вопросами и ходатайствами, работать на публику, но меня волновало, что же сказать в своей речи. Все-таки дело рано или поздно подойдет к концу… Что вообще можно сказать в защиту человека, который совершил столь тяжкие преступления? Меня мало интересовало, хорошие ли у него характеристики, трудное ли у него было детство и прочие так называемые смягчающие обстоятельства. Это не может ни в малейшей степени оправдать его злодеяния. Я видел глаза несчастных потерпевших, которые стояли вокруг суда, взгляды тех, кто приходил на процесс, и обязан был сказать что-то такое, что бы заставило людей задуматься.
Прежде всего, на мой взгляд, нужно было ответить на вопрос: почему при нашем мощном оперативно-следственном аппарате — все-таки впервые Оноприенко вышел на свой кровавый промысел еще при Советском Союзе! — его вовремя не задержали, не остановили? Меня постоянно терзала мысль: где правоохранительная система дала сбой, почему допустила столько жертв?
Когда ты работаешь над серьезным делом, думаешь о нем день и ночь, что-то свыше тебе подсказывает ответ, дает ключ к отгадке.
Страница 2 из 6
