Дом у реки давно был заброшен, но в тот вечер в его окнах горел свет (видела соседка). Стали искать возле дома и неподалеку на земле нашли кровь. Но была еще одна свидетельница, самая важная: ожидая на остановке трамвая, она заметила двоих — мужчина лет сорока разговаривал с девчушкой-школьницей, в чем-то ее убеждал, а та, как видно, была в нерешительности. Очень не понравился свидетельнице этот мужчина, и приглушенный голос его, и осторожные взгляды. Он повернулся и пошел, девочка следовала за ним с той же нерешительностью…
Добавить в моё избранное
13 мин, 30 сек 19737
Внешность его женщина подробно описала — судя по всему, он идеально напоминал того среднестатистического выродка, которым изо дня в день дарят нас газетные карикатуристы (даже странно, художники разные, а выродок все один и тот же): длинный унылый нос, кривой рот, оттянутый книзу, к отсутствию подбородка. Позднее от сотрудника милиции она узнала, что убийца арестован. «Что же вы мне его не показываете?» — спросила она.«Надо будет — покажут», — ответил тот. Это пролог, 1978 год, г. Шахты.
Честно говоря, я уже боялась спрашивать Иссу Костоева, как продвигается следствие, а если спрашивала, всякий раз потом жалела (это уже наши дни). «Глухо, — отвечал он угрюмо. — Глухо». У него, знаменитого следователя, аса, третий год с этим делом было глухо. Кошмар, наваждение, снова убийства; и каждый раз, выезжая на место преступления, он знал, что ему предстоит, увидеть.
«Ростовское дело», о нем уже писали и будут еще писать. Я же перейду прямо к первому допросу этого Монстра (не имея пока права назвать его имя, мы так и будем называть его — Монстром).
За столом напротив следователя сидела пустота. Совершенная пустота, загороженная той самой среднестатистической маской — унылый нос, кривой рот, отсутствие подбородка. В эту пустоту Костоев безрезультатно говорил два дня. Рассказать бы вам о мастерстве этого допроса, о том, как и почему Монстр заговорил, да только сейчас речь о другом. Рассказывая, он упомянул об убийстве, про которое Костоев ничего не знал, — о девочке из города Шахты, убитой в заброшенном доме возле реки. В Шахты тотчас отправился ростовский следователь Владимир Кириленко — искать дело и, в конце концов, нашел его в архиве Ростовского облсуда. В суде? Кого же судили? (Они с Костоевым говорят по телефону.) Некоего Кравченко приговорили к расстрелу. «Может быть, он еще жив?!» — «Нет».
Александр Кравченко был судим («по малолетке») за очень тяжкое преступление, отсидел в колонии несколько лет, освободился условно, работал, женился, у него родился сын. Его-то и арестовали — он признавался, отказывался, жаловался на истязания, тем не менее Ростовский облсуд (председательствующий — В. А. Алексеев) приговорил его к расстрелу. Дело не раз возвращали на доследование, которое ни разу проведено не было, и в третий раз тот же Ростовский облсуд (председательствующий — В. В. Постаногов) вновь вынес смертный приговор, утвержденный Верховным судом РСФСР (председательствующий Р. М. Смаков) и приведенный в исполнение 23 марта 1982 года. Александру было тогда двадцать девять.
— В наглую посадили! — говорит Костоев. — В наглую осудили! Опять!
Мороз по коже от этого «опять».
— Да, в который раз! — Он раскрывает толстый том. — Смотрите, дело об убийстве милиционера в ночной московской электричке. Арестовали троих парней, у всех троих было чистое алиби — и все трое признались! Один из них, В. Батаев, рассказал в суде: стоило от «признания» отказаться, его вывезли за город и там, скованного наручниками, повалили, долго били и пообещали пристрелить при«попытке к бегству». Все это знали судьи Мосгорсуда, знали и приговорили к расстрелу. Настоящий убийца был найден скоро, обошлось, но могло и не обойтись? Пожалуйста! — он открывает другой том. — В Свердловске за пять лет произошло шесть убийств, один из эпизодов: в убийстве молодой художницы (она, бедная, сидела на лугу и рисовала) признались трое несовершеннолетних, но в том же преступлении признался и некий Водянкин, больной, умственно неполноценный, — в этом, а заодно и еще в четырех, в частности и в том, в каком признался еще один больной парень, некий Титов (его потом убили в тюрьме). Сплошь сдвоенные «признания»! В шестом же убийстве признался Г. Л. Хабаров, который и был расстрелян по приговору Свердловского облсуда. А все шесть убийств совершил на самом деле один человек — некто Фефилов.
Костоев подается вперед и смотрит на меня бешеными глазами:
— Кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь в нашей державе понес за это наказание?
Я знаю — никто. Я видела, как расследуются дела о беззакониях работников милиции и прокуратуры: следователь, ведущий дело, ужом вьется, чтобы доказать их невиновность.
— Когда же это кончится?! — спрашиваю.
— Никогда! — отвечает он. — Никогда, пока оперативная работа будет идти в тайне от следствия.
Совершенная для меня новость! Работа по раскрытию преступления идет, как известно, двумя каналами: как следственная и как оперативно-поисковая. И вот оказывается, что оперативники знают материалы следствия (экспертизы, протоколы допросов и пр.), а следователь оперативно-поискового дела знать не имеет права, оно секретно! Секрет от того, кто ищет истину, отвечает за соблюдение законности, за судьбы людей! Между тем оперативник лидирует: он не только имеет доступ в тюрьму в любой час дня и ночи, в его распоряжении тюремная агентура (подонки — за плату, наркоманы — за наркотики) — подследственный целиком в его власти.
Честно говоря, я уже боялась спрашивать Иссу Костоева, как продвигается следствие, а если спрашивала, всякий раз потом жалела (это уже наши дни). «Глухо, — отвечал он угрюмо. — Глухо». У него, знаменитого следователя, аса, третий год с этим делом было глухо. Кошмар, наваждение, снова убийства; и каждый раз, выезжая на место преступления, он знал, что ему предстоит, увидеть.
«Ростовское дело», о нем уже писали и будут еще писать. Я же перейду прямо к первому допросу этого Монстра (не имея пока права назвать его имя, мы так и будем называть его — Монстром).
За столом напротив следователя сидела пустота. Совершенная пустота, загороженная той самой среднестатистической маской — унылый нос, кривой рот, отсутствие подбородка. В эту пустоту Костоев безрезультатно говорил два дня. Рассказать бы вам о мастерстве этого допроса, о том, как и почему Монстр заговорил, да только сейчас речь о другом. Рассказывая, он упомянул об убийстве, про которое Костоев ничего не знал, — о девочке из города Шахты, убитой в заброшенном доме возле реки. В Шахты тотчас отправился ростовский следователь Владимир Кириленко — искать дело и, в конце концов, нашел его в архиве Ростовского облсуда. В суде? Кого же судили? (Они с Костоевым говорят по телефону.) Некоего Кравченко приговорили к расстрелу. «Может быть, он еще жив?!» — «Нет».
Александр Кравченко был судим («по малолетке») за очень тяжкое преступление, отсидел в колонии несколько лет, освободился условно, работал, женился, у него родился сын. Его-то и арестовали — он признавался, отказывался, жаловался на истязания, тем не менее Ростовский облсуд (председательствующий — В. А. Алексеев) приговорил его к расстрелу. Дело не раз возвращали на доследование, которое ни разу проведено не было, и в третий раз тот же Ростовский облсуд (председательствующий — В. В. Постаногов) вновь вынес смертный приговор, утвержденный Верховным судом РСФСР (председательствующий Р. М. Смаков) и приведенный в исполнение 23 марта 1982 года. Александру было тогда двадцать девять.
— В наглую посадили! — говорит Костоев. — В наглую осудили! Опять!
Мороз по коже от этого «опять».
— Да, в который раз! — Он раскрывает толстый том. — Смотрите, дело об убийстве милиционера в ночной московской электричке. Арестовали троих парней, у всех троих было чистое алиби — и все трое признались! Один из них, В. Батаев, рассказал в суде: стоило от «признания» отказаться, его вывезли за город и там, скованного наручниками, повалили, долго били и пообещали пристрелить при«попытке к бегству». Все это знали судьи Мосгорсуда, знали и приговорили к расстрелу. Настоящий убийца был найден скоро, обошлось, но могло и не обойтись? Пожалуйста! — он открывает другой том. — В Свердловске за пять лет произошло шесть убийств, один из эпизодов: в убийстве молодой художницы (она, бедная, сидела на лугу и рисовала) признались трое несовершеннолетних, но в том же преступлении признался и некий Водянкин, больной, умственно неполноценный, — в этом, а заодно и еще в четырех, в частности и в том, в каком признался еще один больной парень, некий Титов (его потом убили в тюрьме). Сплошь сдвоенные «признания»! В шестом же убийстве признался Г. Л. Хабаров, который и был расстрелян по приговору Свердловского облсуда. А все шесть убийств совершил на самом деле один человек — некто Фефилов.
Костоев подается вперед и смотрит на меня бешеными глазами:
— Кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь в нашей державе понес за это наказание?
Я знаю — никто. Я видела, как расследуются дела о беззакониях работников милиции и прокуратуры: следователь, ведущий дело, ужом вьется, чтобы доказать их невиновность.
— Когда же это кончится?! — спрашиваю.
— Никогда! — отвечает он. — Никогда, пока оперативная работа будет идти в тайне от следствия.
Совершенная для меня новость! Работа по раскрытию преступления идет, как известно, двумя каналами: как следственная и как оперативно-поисковая. И вот оказывается, что оперативники знают материалы следствия (экспертизы, протоколы допросов и пр.), а следователь оперативно-поискового дела знать не имеет права, оно секретно! Секрет от того, кто ищет истину, отвечает за соблюдение законности, за судьбы людей! Между тем оперативник лидирует: он не только имеет доступ в тюрьму в любой час дня и ночи, в его распоряжении тюремная агентура (подонки — за плату, наркоманы — за наркотики) — подследственный целиком в его власти.
Страница 1 из 4
