Дом у реки давно был заброшен, но в тот вечер в его окнах горел свет (видела соседка). Стали искать возле дома и неподалеку на земле нашли кровь. Но была еще одна свидетельница, самая важная: ожидая на остановке трамвая, она заметила двоих — мужчина лет сорока разговаривал с девчушкой-школьницей, в чем-то ее убеждал, а та, как видно, была в нерешительности. Очень не понравился свидетельнице этот мужчина, и приглушенный голос его, и осторожные взгляды. Он повернулся и пошел, девочка следовала за ним с той же нерешительностью…
Добавить в моё избранное
13 мин, 30 сек 19738
Так возникает пресловутая «явка с повинной», которую следователь получает, таким образом, уже в готовом виде. Если он профессионал и порядочный человек, он эту «явку» проверяет (и зачастую опровергает — я видела, как это делал Костоев). Но иные следователи готовы сделать вид, будто не ведают, через какие круги ада проходит подследственный, прежде чем войти в их кабинет, придают беззакониям видимость законности (или даже пользуются услугами оперативников: не признаешься? Ну что же, подумай… И посылает подследственного в милицию, как барин на конюшню. А иные судьи сделают вид, будто верят«признаниям»).
Беззаконие идет по всем суставам правовой системы, но обычно начинается именно с оперативно-поискового дела. Тут отравленный источник.
Между тем следствие по делу Монстра — огромному (около 300 томов!) — ныне закончено, его нужно направлять в суд, но сделать это по закону нельзя, поскольку в обвинительном заключении содержится эпизод с убийством девочки, где есть неотмененный приговор. Потому российская прокуратура и обратилась в судебную коллегию по уголовным делам Верховного суда РСФСР с естественной просьбой отменить приговор ввиду вновь открывшихся обстоятельств: найден истинный убийца. Докладчик по делу, член Верховного суда В. М. Ермилов, разумеется, поддержал протест, но ему пришлось писать особое мнение, потому что председательствующий Л. Я. Перепеченов и член суда Л. С. Чистякова не увидели в деле Кравченко никаких нарушений закона (как же! — признался, нет никаких оснований думать, что его заставили), а наличие вновь открывшихся обстоятельств отрицали (мол, не доказаны). При этом Перепеченов и Чистякова в своем определении, посоветовали прокуратуре продолжать расследование — что ей мешает? А ведь срок содержания Монстра под стражей кончается, надо отправлять дело в суд (что по закону невозможно) или выпускать преступника на свободу, чтобы вновь идти по его кровавому следу.
Ясно понимая, что судьи, отклонившие просьбу прокуратуры, дела Кравченко не читали, новый протест Костоев написал в целый печатный лист (подписал его Генеральный прокурор РСФСР В. Г. Степанков) — теперь уже в президиум Верховного суда РСФСР, тот протест тоже отклонил, но постановления не вынес, а странным образом устно посоветовал прокуратуре написать еще раз, только уже не по вновь открывшимся обстоятельствам, а в порядке надзора. Стало быть, без всякого упоминания о том, что найден настоящий убийца — ну, предположим, прокуратуре вдруг захотелось почему-то вернуться к давнему делу, где была допущена ошибка, всегда возможная в сложных случаях.
Костоев написал его, этот протест, в порядке надзора, замечательный протест, в котором нет имени Монстра. Посвящен он анализу смертного приговора. Кравченко, будучи нетрезвым, говорится в приговоре, около половины восьмого… Все ложь, возражает Костоев, каждое слово. Кравченко пришел домой после работы в шесть, совершенно трезвый, так показали его жена и подруга жены, показали независимо друг от друга, в условиях, когда они никак не могли бы меж собой сговориться. Но для следователей-фальсификаторов алиби не препятствие — они начинают его разрушать. В данном случае для этого нужно было заставить свидетелей изменить их показания. Начали с того, что посадили жену Александра (якобы за кражу), она продолжала стоять на своем, но затем показания ее стали путаться (она расскажет потом: грозили сделать соучастницей убийства) и наконец, признала: пришел в половине восьмого, был нетрезв. И тотчас же схватили ее подругу. За что же? Представьте себе, за лжесвидетельство: ведь теперь ее показания расходились со свидетельствами жены (по их «логике»: если один человек говорит одно, а другой — другое, любого будто бы можно сажать за дачу ложных показаний; на самом деле о лжесвидетельстве по закону можно говорить только после того, как оно признано судом). Подруга три дня стояла на своем. Более трех дней без санкции прокурора задерживать нельзя, следователь вынес постановление о ее освобождении. Постановление вынес, но не освободил. В ужасе, что так и будет сидеть до конца дней, она металась, но под нажимом тоже сдалась. Вот таким простым (и не новым) способом было разрушено алиби Александра — Верховный суд РСФСР не усмотрел никаких нарушений закона в ходе предварительного следствия.
Но как вообще мог он счесть признания Кравченко убедительными, если тот, признаваясь, спутал возраст девочки, неверно описал ее одежду, а место преступления в городе Шахты три раза указал по-новому. Словом, ни единого объективного доказательства, без чего собственное признание подсудимого в глазах закона, как известно, цены не имеет. В глазах закона не имеет, а в глазах ростовских судей, погубивших Александра, и вот теперь судей Верховного суда РСФСР — как раз, напротив, в большой цене. Так уж устроено сознание сталинской выучки: стоит человеку признаться, хотя бы один-единственный раз, хотя бы на пять минут — и все: ловушка захлопнулась! Станет он потом доказывать свою невиновность, ему уже не поверят.
Беззаконие идет по всем суставам правовой системы, но обычно начинается именно с оперативно-поискового дела. Тут отравленный источник.
Между тем следствие по делу Монстра — огромному (около 300 томов!) — ныне закончено, его нужно направлять в суд, но сделать это по закону нельзя, поскольку в обвинительном заключении содержится эпизод с убийством девочки, где есть неотмененный приговор. Потому российская прокуратура и обратилась в судебную коллегию по уголовным делам Верховного суда РСФСР с естественной просьбой отменить приговор ввиду вновь открывшихся обстоятельств: найден истинный убийца. Докладчик по делу, член Верховного суда В. М. Ермилов, разумеется, поддержал протест, но ему пришлось писать особое мнение, потому что председательствующий Л. Я. Перепеченов и член суда Л. С. Чистякова не увидели в деле Кравченко никаких нарушений закона (как же! — признался, нет никаких оснований думать, что его заставили), а наличие вновь открывшихся обстоятельств отрицали (мол, не доказаны). При этом Перепеченов и Чистякова в своем определении, посоветовали прокуратуре продолжать расследование — что ей мешает? А ведь срок содержания Монстра под стражей кончается, надо отправлять дело в суд (что по закону невозможно) или выпускать преступника на свободу, чтобы вновь идти по его кровавому следу.
Ясно понимая, что судьи, отклонившие просьбу прокуратуры, дела Кравченко не читали, новый протест Костоев написал в целый печатный лист (подписал его Генеральный прокурор РСФСР В. Г. Степанков) — теперь уже в президиум Верховного суда РСФСР, тот протест тоже отклонил, но постановления не вынес, а странным образом устно посоветовал прокуратуре написать еще раз, только уже не по вновь открывшимся обстоятельствам, а в порядке надзора. Стало быть, без всякого упоминания о том, что найден настоящий убийца — ну, предположим, прокуратуре вдруг захотелось почему-то вернуться к давнему делу, где была допущена ошибка, всегда возможная в сложных случаях.
Костоев написал его, этот протест, в порядке надзора, замечательный протест, в котором нет имени Монстра. Посвящен он анализу смертного приговора. Кравченко, будучи нетрезвым, говорится в приговоре, около половины восьмого… Все ложь, возражает Костоев, каждое слово. Кравченко пришел домой после работы в шесть, совершенно трезвый, так показали его жена и подруга жены, показали независимо друг от друга, в условиях, когда они никак не могли бы меж собой сговориться. Но для следователей-фальсификаторов алиби не препятствие — они начинают его разрушать. В данном случае для этого нужно было заставить свидетелей изменить их показания. Начали с того, что посадили жену Александра (якобы за кражу), она продолжала стоять на своем, но затем показания ее стали путаться (она расскажет потом: грозили сделать соучастницей убийства) и наконец, признала: пришел в половине восьмого, был нетрезв. И тотчас же схватили ее подругу. За что же? Представьте себе, за лжесвидетельство: ведь теперь ее показания расходились со свидетельствами жены (по их «логике»: если один человек говорит одно, а другой — другое, любого будто бы можно сажать за дачу ложных показаний; на самом деле о лжесвидетельстве по закону можно говорить только после того, как оно признано судом). Подруга три дня стояла на своем. Более трех дней без санкции прокурора задерживать нельзя, следователь вынес постановление о ее освобождении. Постановление вынес, но не освободил. В ужасе, что так и будет сидеть до конца дней, она металась, но под нажимом тоже сдалась. Вот таким простым (и не новым) способом было разрушено алиби Александра — Верховный суд РСФСР не усмотрел никаких нарушений закона в ходе предварительного следствия.
Но как вообще мог он счесть признания Кравченко убедительными, если тот, признаваясь, спутал возраст девочки, неверно описал ее одежду, а место преступления в городе Шахты три раза указал по-новому. Словом, ни единого объективного доказательства, без чего собственное признание подсудимого в глазах закона, как известно, цены не имеет. В глазах закона не имеет, а в глазах ростовских судей, погубивших Александра, и вот теперь судей Верховного суда РСФСР — как раз, напротив, в большой цене. Так уж устроено сознание сталинской выучки: стоит человеку признаться, хотя бы один-единственный раз, хотя бы на пять минут — и все: ловушка захлопнулась! Станет он потом доказывать свою невиновность, ему уже не поверят.
Страница 2 из 4
