Монстр

Именно потому оперативники и следователи преступного типа так напористо добиваются признания пусть хотя бы на пять минут!

— Если я, юрист, — говорит Костоев, — имеющий многолетний опыт следственной работы, обладающий определенными процессуальными правами, не могу доказать Верховному суду невиновность Кравченко — и это при том, что найден подлинный убийца! — как же мог доказать ее сам этот бедный парень?

Как это было?

Допрос. Следователь жмет, требует признания — Александр не сдается, держится. Но он знает, что возвращаться ему в камеру, ставшую для него пыточной: там с ним уголовник, который жестоко бьет его днем и ночью. Еле живой наутро он снова на допросе — и все-таки уже из последних сил стоит на своем, потому что уверен: раз у него алиби, ничего с ним сделать не смогут. И вот очная ставка с женой, та говорит, что он вернулся в половине восьмого нетрезвым. «Ты с ума сошла!» — кричит он. Но ведь и он знает — она тоже в тисках. И тут очная ставка с подругой жены; Он возвращается в камеру на пределе отчаяния (нет больше алиби!), а в камере поджидает уголовник. Один у него путь:«признаваться», чтобы потом рассказать правду на суде. А в суде ждет та самая ловушка: судьи не верят!

Но как все же доказать насилие, если ему не только нет свидетеля, но его еще и тщательно прячут? — всегда один и тот же трагический вопрос. Представьте себе, Костоев доказал (с великим трудом добыв оперативно-поисковое дело Кравченко). И если положить рядом результаты его расследования, изложенные в протесте, и ответы Верховного суда в его определении, получается любопытный диалог.

Кто таков был М., сокамерник Александра? Вор, платный тюремный агент (под номером 7), ему дали задание: добиться признания и склонить к явке с повинной.

— Ну и что? — отвечают судьи коллегии Верховного суда. — «Допрошенный М. отрицал, что он применял по отношению к Кравченко насилие».

Кравченко утверждал, М. отрицал, почему же судьи поверили вору и платному агенту? Полагаю, они тут сами себе не верили, однако слово свое судейское сказали, и Костоеву не оставалось ничего, другого, как их опровергать. Он разыскал следы М.: тот был переведен в Ставрополь. Нашли там в архивах дело тех лет: был задержан председатель колхоза, подсадили к нему в камеру того же М. все с тем же заданием — добиться признания и склонить к явке с повинной. Но в данном случае известны методы, какими этот вор «добивался» и«склонял», — они зафиксированы в приговоре (вынесенном уже в горбачевские времена). М. систематически избивал председателя колхоза, «сопровождая свои действия циничными предложениями» и угрозами убить. В помощь себе привлек сокамерника П., с которым расплачивался за его труд наркотиками. Узнику«были причинены закрытая травма грудной клетки с переломом семи ребер и другие телесные повреждения».

Убедительный довод?

— Нет, — без тени стыда отвечает судебная коллегия Верховного суда, — «имеющийся в материалах расследования приговор в отношении М. к делу Кравченко отношения не имеет».

Но помните, был свет в окне заброшенного дома и кровь неподалеку от него? Сотрудники милиции сделали выемку крови и готовили, ее на экспертизу. Была женщина, которую встревожил разговор на трамвайной остановке, она опознала в погибшей ту девчушку, что пошла за незнакомцем, а самого его подробно описала, сделали фоторобот, по которому люди узнали Монстра! И указали на него! Милиция без труда установила, что именно ему принадлежит заброшенный дом (купил его втайне от семьи). Конечно же, самого Монстра задержали и вот-вот должны были представить на опознание свидетельнице. И отпустили. Помните вопрос: почему ей не показывают убийцу? Да потому и не стали показывать, что знали: арестован не тот.

Но ведь самое-то страшное у нас впереди! Убийство девочки в Шахтах было первым в ряду совершенных Монстром убийств. Самым первым! Если бы его тогда не отпустили, не было бы пятидесяти четырех последующих убийств, пятидесяти четырех растерзанных трупов, женских и детских. Кто от такого рода «вновь открывшихся обстоятельств» не впадет в дикую тоску, в ярость, не сойдет с ума?

Членам Верховного суда РСФСР тоже было, нелегко, они понимали меру ответственности — у кого личной, у кого корпоративной, — и тут же сработал в них давно отлаженный механизм: сделать вид, что ничего не было. Ни расстрела «по ошибке», ничего! Раньше сходило с рук, и теперь может быть, сойдет.

Социализм обглодал нашу экономику до кости, он же и сознание наше изуродовал, думаю, что и в подсознании поработал. В области правосознания все это ясно, как нигде. Были времена, особенно в начале перестройки, когда печать высокоэффективно работала в области права, страстно разоблачала, беззаконие, вступаясь за его жертвы. Нельзя больше медлить с реформой всей системы правосудия, твердили публицисты. Нельзя! Погибают люди. Велико тогда было внимание общества к правовым проблемам, искренним и горячим было его сострадание к тем, кто попал под «правовое» колесо.