Электричка, вагон, тамбур. Курящая девочка с накрашенными губами. Или мальчик — одинокий взгляд в окно… Или школьница с музыкальной папкой на остановке автобуса… И где-то всегда рядом эта чертова неотвратимая лесополоса… 12 лет кошмара. В котором ничего не поправить. Не отцепить вагон с тамбуром и курящей девочкой, не удержать мальчика с одиноким взглядом, не починить сломанный, опоздавший автобус…
Добавить в моё избранное
24 мин, 30 сек 14626
вдруг заявил, что его склонность к каннибализму вызвана тяжким детским стрессом — в голод съели его брата, следователь Володя Сивков обошел в его деревне и окрест сотни стариков и старух, прежде чем утвердился в том, что знали и раньше. Не было никакого брата.
«Изучению личности обвиняемого» посвящено немало страниц, ушедших в суд. Три месяца против одного обычного его изучала судебно-медицинская экспертиза Института Сербского. Созывали конференцию крупнейших специалистов страны, прежде чем дать заключение — «вменяем». Вероятно, еще испишут тома. Наука терпелива. Но один из следователей мне сказал: «Я ненавидел его все эти годы. А он — просто мразь. И знаете — неинтересная мразь». Возможно, прав был и он. Тихий семьянин, нежный дедушка, обвинявший жену в нелюбви к детям, он подсчитывал жертвы под Новый год и поднимал рюмку за помин души… Наступает предел, за которым уже невозможно — о загадках личности и тайниках психики.
Он цепляется за последнее. Что бы ни создала природа, она не забудет внушить инстинкт самозащиты и оправдания. Не выбирал, не искал, не готовился — накатывало, трясло, пересыхало в горле… Он уводил с вокзала бродяжек и проституток, готовых на все за трояк и обещанный обед.
Он обещал мальчикам жвачку и «видики» или просто покормить. Но пятнадцатилетний Женя Муратов не пошел бы на«видики», и обед ему был не нужен. Только отказать пожилому человеку, с которым почти подружился в электричке, помочь привезти доски с дачи не смог. И сошел с поезда вместе с ним… И правильно думал тогда Костоев: Наташа Голосовская, милая девушка из хорошей семьи, за миллионы не пошла бы в тот лес. Но седой человек в очках и с портфелем объяснил, где лучше поймать попутку в сторону дома, и вызвался проводить…
И умница Дима Пташников бежал на свидание с убийцей по вечернему Новошахтинску. потому что еще днем они вместе покупали марки и тот обещал книгу, о которой Дима мечтал… Когда «пересыхало» и«накатывало», он все рассчитывал до мелочей.
Девять следователей, оставшихся в группе Костоева, готовили дело к отправке в суд. Еще пара дней, и разъедутся по домам. Кто в Улан-Удэ, кто в Курск, кто в Кировскую область. Кто в отпуск — впервые за пять лет. Они сшивали листы обвинительного заключения, паковали в ящики более 200 томов уголовного дела. Их временно поселили в кабинетах бывшего ЦК, и по утрам уборщицы, тоже из «бывших», отчитывали за вечную грязь на чистых коврах. Они вяло оправдывались: не ждут нас машины у подъезда, по грязи топаем.
Вопреки всему они закончили следствие, страшнее и сложнее которого вряд ли знала человеческая история. И дай ей Бог не знать в будущем. От садистов и маньяков не застраховано любое общество, но все смешалось в отечественном кошмаре. Как раковая опухоль, это дело умудрилось вобрать в себя все метастазы нашего «правового» государства. Где скрывают убийства и выбивают любые показания, где годами держат в заключении невиновных и позволяют дважды уйти садисту. Где профессиональная непригодность неминуемо оборачивается преступным произволом. Спишем на историю? Может, что-то изменилось? Может, за это все кто-то ответил или ответит? Может, кто-нибудь расшифровал мифическое«злоупотребление служебным положением» — единственное, что закон предлагает в качестве защиты от произвола…
«Можно ли работать честно в этой стране?» Я не верю, что Исса Костоев, или Евгений Бакин, или Володя Сивков бросят все. Я не могу в это поверить, потому что иначе — как жить?
Но они рассказывают, как поехали в украинскую деревню, к матери казненного Кравченко, чтобы сказать: ваш сын невиновен. Чтобы принять на себя (в который раз!) проклятия за чужие грехи… А она все силилась понять, что говорят. Она не знала, что сын расстрелян. Ей забыли сообщить… «Вы бы выдержали?» Не знаю.
И что ответить им, асам следствия? Что уже давно отворачиваюсь от окна электрички, чтобы не видеть этот ряд деревьев лесополосы; что невольно все ищу глазами, не стоит ли где одинокий мальчик, одинокая девочка — взять за руку, отвести к родителям. Держите, не отпускайте. Но как объяснить, что посреди скверного наваждения и хаоса вокруг вдруг стало спокойней и уверенней — потому что есть те, кто еще способен нас защитить?
Ну, скажу им об этом, ну, изложу на бумаге сотую, тысячную долю того, что им пришлось одолеть… Что изменится? Научимся беречь профессионалов, единственное достояние, которое пока имеем? Или в стране, где количестве законов никак не перейдет в качество, а дремучая безграмотность по-прежнему «борется» с преступностью, будем продолжать расплачиваться невинными жертвами и нервами, инфарктами тех кто всего-то мечтает честно работать.
Господи, ну кому задать этот вопрос?
«Изучению личности обвиняемого» посвящено немало страниц, ушедших в суд. Три месяца против одного обычного его изучала судебно-медицинская экспертиза Института Сербского. Созывали конференцию крупнейших специалистов страны, прежде чем дать заключение — «вменяем». Вероятно, еще испишут тома. Наука терпелива. Но один из следователей мне сказал: «Я ненавидел его все эти годы. А он — просто мразь. И знаете — неинтересная мразь». Возможно, прав был и он. Тихий семьянин, нежный дедушка, обвинявший жену в нелюбви к детям, он подсчитывал жертвы под Новый год и поднимал рюмку за помин души… Наступает предел, за которым уже невозможно — о загадках личности и тайниках психики.
Он цепляется за последнее. Что бы ни создала природа, она не забудет внушить инстинкт самозащиты и оправдания. Не выбирал, не искал, не готовился — накатывало, трясло, пересыхало в горле… Он уводил с вокзала бродяжек и проституток, готовых на все за трояк и обещанный обед.
Он обещал мальчикам жвачку и «видики» или просто покормить. Но пятнадцатилетний Женя Муратов не пошел бы на«видики», и обед ему был не нужен. Только отказать пожилому человеку, с которым почти подружился в электричке, помочь привезти доски с дачи не смог. И сошел с поезда вместе с ним… И правильно думал тогда Костоев: Наташа Голосовская, милая девушка из хорошей семьи, за миллионы не пошла бы в тот лес. Но седой человек в очках и с портфелем объяснил, где лучше поймать попутку в сторону дома, и вызвался проводить…
И умница Дима Пташников бежал на свидание с убийцей по вечернему Новошахтинску. потому что еще днем они вместе покупали марки и тот обещал книгу, о которой Дима мечтал… Когда «пересыхало» и«накатывало», он все рассчитывал до мелочей.
Девять следователей, оставшихся в группе Костоева, готовили дело к отправке в суд. Еще пара дней, и разъедутся по домам. Кто в Улан-Удэ, кто в Курск, кто в Кировскую область. Кто в отпуск — впервые за пять лет. Они сшивали листы обвинительного заключения, паковали в ящики более 200 томов уголовного дела. Их временно поселили в кабинетах бывшего ЦК, и по утрам уборщицы, тоже из «бывших», отчитывали за вечную грязь на чистых коврах. Они вяло оправдывались: не ждут нас машины у подъезда, по грязи топаем.
Вопреки всему они закончили следствие, страшнее и сложнее которого вряд ли знала человеческая история. И дай ей Бог не знать в будущем. От садистов и маньяков не застраховано любое общество, но все смешалось в отечественном кошмаре. Как раковая опухоль, это дело умудрилось вобрать в себя все метастазы нашего «правового» государства. Где скрывают убийства и выбивают любые показания, где годами держат в заключении невиновных и позволяют дважды уйти садисту. Где профессиональная непригодность неминуемо оборачивается преступным произволом. Спишем на историю? Может, что-то изменилось? Может, за это все кто-то ответил или ответит? Может, кто-нибудь расшифровал мифическое«злоупотребление служебным положением» — единственное, что закон предлагает в качестве защиты от произвола…
«Можно ли работать честно в этой стране?» Я не верю, что Исса Костоев, или Евгений Бакин, или Володя Сивков бросят все. Я не могу в это поверить, потому что иначе — как жить?
Но они рассказывают, как поехали в украинскую деревню, к матери казненного Кравченко, чтобы сказать: ваш сын невиновен. Чтобы принять на себя (в который раз!) проклятия за чужие грехи… А она все силилась понять, что говорят. Она не знала, что сын расстрелян. Ей забыли сообщить… «Вы бы выдержали?» Не знаю.
И что ответить им, асам следствия? Что уже давно отворачиваюсь от окна электрички, чтобы не видеть этот ряд деревьев лесополосы; что невольно все ищу глазами, не стоит ли где одинокий мальчик, одинокая девочка — взять за руку, отвести к родителям. Держите, не отпускайте. Но как объяснить, что посреди скверного наваждения и хаоса вокруг вдруг стало спокойней и уверенней — потому что есть те, кто еще способен нас защитить?
Ну, скажу им об этом, ну, изложу на бумаге сотую, тысячную долю того, что им пришлось одолеть… Что изменится? Научимся беречь профессионалов, единственное достояние, которое пока имеем? Или в стране, где количестве законов никак не перейдет в качество, а дремучая безграмотность по-прежнему «борется» с преступностью, будем продолжать расплачиваться невинными жертвами и нервами, инфарктами тех кто всего-то мечтает честно работать.
Господи, ну кому задать этот вопрос?
Страница 7 из 7
