Рассказ Захара Авдеевича, пенсионера, бывшего сторожа, а теперь просто больного человека…
Добавить в моё избранное
10 мин, 51 сек 17511
«Как вышел я на пенсию, устроился работать сторожем в детский садик. Дома жена вечно всем недовольная, больная, она старше меня на 7 лет, на уме одни лекарства. Да и вообще, скучно сидеть и в окно глядеть. Я, конечно, и на работе ночью в основном в окно гляжу, но там хоть платят за это. Ну, работаю год, другой.»
И что ты думаешь, пристрастился я на работе к себе проституток приводить, хоть и не нравится мне это слово «проститутка», какое-то оно колючее. «Девушка», так лучше. А что, никто не видит, никто не знает, и опять же, место есть для всего этого. Здоровье у меня — молодой позавидует, седых волос раз-два и обчёлся.
Сначала по газете вызванивал, абы кому рад был, потом, когда пообвык, присмотрелся, во вкус вошёл, стал разборчивый, только свою любимую Ларочку приглашал. Нравилась она мне, молоденькая, ласковая, всё меня Дядей Захаром называла, пальчиками мне шею и спину разминала. После всех этих делов сядем с ней чай с вареньем пить, потом поспит она часика три на детской кроватке и под утро уходит. Ночью не разрешал ей одной ходить, боялся за неё. И никто ничего.
Влюбился я в неё, она ведь сирота, приехала с Урала, из детского дома, угла своего нет, с подружкой комнатку снимали. Я всё это к чему — к тому, что счастья много не бывает, а так, по крупицам оно в жизни рассыпано. Вот как звёзды на небе: одна яркая, а другие — как зола потухшая.
Я с женой как жил? Мучился, не по любви женился, а по залёту. И никогда никого не любил, а тут Ларочка. Эх, у меня голова кругом пошла! В общем, заведующая прознала про всё и выгнали меня с работы с треском. Да ещё жене сообщили. Зачем было её больную тревожить?
Я потом от неё только и слышал:
— Дал бы, старый, умереть спокойно, а после бы уж за девками бегал!
И:
— Чтоб у тебя отсохло там всё!
И так шипела она на меня каждый день.
Кое-как утряслась её злоба только месяца за два. Я уже и прощения просил, и на коленях перед ней ползал, слезу пускал (не без этого), ну вроде бы простила. Опять я по дому слоняюсь без дела, цветы полью, мусор вынесу и в окно смотрю часами или лягу на кровать и слушаю «Дунайские волны», вальс такой есть. А что ещё делать?
И вот, осенью читаю объявление в газете, мол, в типографию сторож требуется, непьющий. Я туда с паспортом и трудовой. Взяли. Типография — это тебе не детский садик на 25 мест, это здание ого-го! Начну с того, что город наш старинный, хоть и небольшой, но каждый камень здесь история. Опять же монастырь, поляки его в 17 веке так взять и не смогли, хотя осаждали долго, из пушек палили, измором думали победить — не вышло. Строили они подземный ход, подкоп то есть, под стены, но монахи разгадали их план и подорвали его вместе с поляками. Много их там завалило землёй, наверное, никого и не откопали. А типографию позже пристроили к их подкопу. Стеной от него отгородились, ну не пропадать же удобному месту!
Старинная она, типография эта, из тёмно-красного кирпича, да не как современный, тот кирпич, а в два раза тяжелее и больше. Своды высокие, прокоптились за сотни лет. Машины типографские начала века, немецкие, с готическими буквами, их, говорят, после войны из Германии вывезли как трофей. Были и современные, наши, да только никчёмные они и людей калечили.
Только мне устроиться, а тут парнишка на неделю раньше пришёл, определили его на такую вот бумагу резать, как гильотина работает, слыхал про гильотину? Кнопку нажмёшь, и тяжеленная плита, острая, как бритва, сверху падает на тебя в секунду. Ты, говорят ему, нажимай кнопку, это и вся твоя работа. Вот-вот, сунул он туда руки, чтобы стопку бумажную поправить. А она взяла да ему по локоть их и отхватила. Отскочить не успел. И остался 19-летний безруким. Вот оно и счастье — кому пригоршней, кому крупицу, а кому — черепицу.
Нда, пришёл я когда в типографию, своды как в церкви, крикнешь, тебе эхо уши заложит. Оно, может, и строили её под церковь, а потом уж книжки стали печатать, кто ж теперь знает, века прошли.
Ночью страшно было. Это после садика-то, который в минуту обойдёшь да в детской кроватке проспишь до утра. Здесь двери в цехах из кованого железа, старинные, тяжёлые, их бы снять и в музей, а они тут. Сидишь, бывало, ночью в своей каморке, только сон начнёт морить, слышишь: стучат по железу, а кто? Ночь, зима, вьюга. Поди разбери, может, лист железный на крыше оторвался, а может, и лезет кто без спросу. Посмотришь сквозь промёрзлое стекло на улицу, а там что-то белое, косматое под окном катается — метель, стало быть, и совсем тошно делается.
Несколько раз казалось, что станки сами по себе работают, пойду посмотрю в цех — никого, погрезилось. Только уйдёшь — опять заработали. Или в наборном цехе слышу: шрифты наборщик набирает, буковки на пол роняет, матерится. Войду — опять никого и весь шрифт на месте. Из-за этого сторож прежний и уволился, да, говорят ещё, и видел какого-то в чёрном плаще, с капюшоном по цехам ходил.
И что ты думаешь, пристрастился я на работе к себе проституток приводить, хоть и не нравится мне это слово «проститутка», какое-то оно колючее. «Девушка», так лучше. А что, никто не видит, никто не знает, и опять же, место есть для всего этого. Здоровье у меня — молодой позавидует, седых волос раз-два и обчёлся.
Сначала по газете вызванивал, абы кому рад был, потом, когда пообвык, присмотрелся, во вкус вошёл, стал разборчивый, только свою любимую Ларочку приглашал. Нравилась она мне, молоденькая, ласковая, всё меня Дядей Захаром называла, пальчиками мне шею и спину разминала. После всех этих делов сядем с ней чай с вареньем пить, потом поспит она часика три на детской кроватке и под утро уходит. Ночью не разрешал ей одной ходить, боялся за неё. И никто ничего.
Влюбился я в неё, она ведь сирота, приехала с Урала, из детского дома, угла своего нет, с подружкой комнатку снимали. Я всё это к чему — к тому, что счастья много не бывает, а так, по крупицам оно в жизни рассыпано. Вот как звёзды на небе: одна яркая, а другие — как зола потухшая.
Я с женой как жил? Мучился, не по любви женился, а по залёту. И никогда никого не любил, а тут Ларочка. Эх, у меня голова кругом пошла! В общем, заведующая прознала про всё и выгнали меня с работы с треском. Да ещё жене сообщили. Зачем было её больную тревожить?
Я потом от неё только и слышал:
— Дал бы, старый, умереть спокойно, а после бы уж за девками бегал!
И:
— Чтоб у тебя отсохло там всё!
И так шипела она на меня каждый день.
Кое-как утряслась её злоба только месяца за два. Я уже и прощения просил, и на коленях перед ней ползал, слезу пускал (не без этого), ну вроде бы простила. Опять я по дому слоняюсь без дела, цветы полью, мусор вынесу и в окно смотрю часами или лягу на кровать и слушаю «Дунайские волны», вальс такой есть. А что ещё делать?
И вот, осенью читаю объявление в газете, мол, в типографию сторож требуется, непьющий. Я туда с паспортом и трудовой. Взяли. Типография — это тебе не детский садик на 25 мест, это здание ого-го! Начну с того, что город наш старинный, хоть и небольшой, но каждый камень здесь история. Опять же монастырь, поляки его в 17 веке так взять и не смогли, хотя осаждали долго, из пушек палили, измором думали победить — не вышло. Строили они подземный ход, подкоп то есть, под стены, но монахи разгадали их план и подорвали его вместе с поляками. Много их там завалило землёй, наверное, никого и не откопали. А типографию позже пристроили к их подкопу. Стеной от него отгородились, ну не пропадать же удобному месту!
Старинная она, типография эта, из тёмно-красного кирпича, да не как современный, тот кирпич, а в два раза тяжелее и больше. Своды высокие, прокоптились за сотни лет. Машины типографские начала века, немецкие, с готическими буквами, их, говорят, после войны из Германии вывезли как трофей. Были и современные, наши, да только никчёмные они и людей калечили.
Только мне устроиться, а тут парнишка на неделю раньше пришёл, определили его на такую вот бумагу резать, как гильотина работает, слыхал про гильотину? Кнопку нажмёшь, и тяжеленная плита, острая, как бритва, сверху падает на тебя в секунду. Ты, говорят ему, нажимай кнопку, это и вся твоя работа. Вот-вот, сунул он туда руки, чтобы стопку бумажную поправить. А она взяла да ему по локоть их и отхватила. Отскочить не успел. И остался 19-летний безруким. Вот оно и счастье — кому пригоршней, кому крупицу, а кому — черепицу.
Нда, пришёл я когда в типографию, своды как в церкви, крикнешь, тебе эхо уши заложит. Оно, может, и строили её под церковь, а потом уж книжки стали печатать, кто ж теперь знает, века прошли.
Ночью страшно было. Это после садика-то, который в минуту обойдёшь да в детской кроватке проспишь до утра. Здесь двери в цехах из кованого железа, старинные, тяжёлые, их бы снять и в музей, а они тут. Сидишь, бывало, ночью в своей каморке, только сон начнёт морить, слышишь: стучат по железу, а кто? Ночь, зима, вьюга. Поди разбери, может, лист железный на крыше оторвался, а может, и лезет кто без спросу. Посмотришь сквозь промёрзлое стекло на улицу, а там что-то белое, косматое под окном катается — метель, стало быть, и совсем тошно делается.
Несколько раз казалось, что станки сами по себе работают, пойду посмотрю в цех — никого, погрезилось. Только уйдёшь — опять заработали. Или в наборном цехе слышу: шрифты наборщик набирает, буковки на пол роняет, матерится. Войду — опять никого и весь шрифт на месте. Из-за этого сторож прежний и уволился, да, говорят ещё, и видел какого-то в чёрном плаще, с капюшоном по цехам ходил.
Страница 1 из 3
