Рассказ Захара Авдеевича, пенсионера, бывшего сторожа, а теперь просто больного человека…
Добавить в моё избранное
10 мин, 51 сек 17512
Тут, я думаю, он просто спьяну языком зря молол. Напьёшься и не такое привидится. Я, врать не буду, ничего такого не видел, но беспокойство было, да сторож и должен быть беспокойным, иначе кого он усторожит!
Стал я тогда всё же в своей каморке запираться до утра, так спокойнее, а типография рано начинала работать и не поспать толком. После садика место плохое, тревожное.
И взялся я за старое, Ларочку свою стал вызывать. С одной стороны, повеселее вдвоём-то, да и ночь пролетает незаметно, а с другой, потребность у меня в женской ласке. А с третьей, самой главной, любовь к ней с новой силой вспыхнула. Как представлю, что сейчас с другим она обнимается — мне так тошно, даже жить не хочется. Хоть и давал я старухе своей обещание, да не сдержал.
Когда я Ларочку снова увидел, а несколько месяцев прошло как мы расстались, я поразился: передние зубы выбиты, на лбу шрам наискосок, шея и грудь в ожогах, ведь она не курила, девочка моя, и не ругалась, а раздеваться станет, всё стесняется, краснеет: «Не смотрите на меня, дядя Захар, не смотрите!». Деньги стыдилась брать, а что теперь? И дядей Захаром меня уже не называет, а взгляд исподлобья, как у волчонка, грубит или сядет так: руки в колени, уставится в одну точку и раскачивается из стороны в сторону, вроде как головой тронулась. Мне больно было это всё видеть, что с ней мужики сотворили! И как рука поднялась — ведь ребёнок ещё. Я с садика всегда торт покупал к её приходу, любила она сладкое, придёт, я нарежу его кусочками и сидим чай пьём. Вот и в тот раз купил круглый, с фруктовой начинкой, её любимый. Да только всё пошло как-то не так.
Начал я её стыдить, ведь горько мне видеть, как человек гибнет, мол, на работу устраивайся и всё такое. А она слушала-слушала да как схватит со стола нож, которым торт резали, и полоснула им мне по плечу. Кровь так и брызнула, я упал на пол, рану рукой зажал, а она, слышу, побежала по цехам. И где-то там в глубине стук каблучков стих.
Пролежал я так, даже и не знаю сколько, смотрю — рукав рубашки весь кровью пропитался. Тогда я взял шпагат, перетянул предплечье, чтобы кровь остановить, здоровой рукой и зубами справился и поковылял её искать. Ведь что думаю: через час-другой наборщики придут, а тут такое.
Обошёл печатный цех, переплётный, бухгалтерию, корректорскую — никого. Под станки заглянул, может, там спряталась — нету! Как сквозь землю провалилась. Ну не могла же девка так уйти, на улице мороз, а она почти раздета, вся одежда её на стуле брошена: платье, пальто, шапка вязаная, сумочка, лифчик (его я на всякий случай в карман спрятал, мало ли). Пошёл снова искать, а в глазах круги зелёные — шутка ли, столько крови потерять. Дошёл до самой последней стены в типографии, до той, которая подкоп отгораживала и что? Свет там тусклый, видно плохо, но вижу, что рядом со старым прессом есть в кладке дверь. Вот чудеса: сколько раз мимо проходил, но никогда никакой двери не видел!
Открыл её пошире, а чтобы войти, в три погибели согнуться надо. Темень, хоть глаз выколи, электричества нет, запах, то ли дохлыми крысами, то ли ещё чем.
Кричу:
— Лара, Ларочка, ты меня слышишь? Отзовись, девочка моя, я не сержусь на тебя, выходи скорей!
Ну и всё в таком духе. Тишина.
Пошёл, сходил за фонариком, вернулся и опять в этот подкоп, свечу по стенам — везде пыль, битый кирпич, гнилушки, тряпки истлевшие.
Потолок низкий, через 20 метров, поворот, я уже на коленях ползу и хриплю:
— Ларочка, где ты? Отзовись, это я, дядя Захар.
Дальше — развилка. Куда ползти, не знаю, да и силы кончаются. А тут ещё и фонарик замигал, батарейка села. Решил вернуться.
И вот что мне делать? С минуты на минуту наборщики в дверь кулаками замолотят, а Лариски нет и непонятно, в какую преисподнюю она провалилась.
Кое-как я скатал её одежду в матрас, на котором сплю, чтобы не видно было, сумочку открыл, там ключи и 50 рублей мелочью, паспорт. И тут меня повело, голова закружилась, в ушах шум, как будто молотом по наковальне бьют. Упал я возле стола, где стоял, и лежу в каком-то забытье, словно меня ватным одеялом накрыли. Слышу, как через эту вату в дверь барабанят кулаками, потом в окно постучали, кричат, матерятся, наборщики пришли, а встать, открыть им не могу, такая на меня слабость навалилась, хоть плачь.
Я вот ещё что скажу, наборщики на меня нажаловались тогда. Как же, они опоздали по моей вине с выпуском газеты. Выговор мне закатили, только мне это было всё равно, тут события похлеще развернулись. Как я домой добрёл, плохо помню, со стороны посмотреть — понятное дело, пьяный и пьяный себе идёт. А вот когда пришёл, прямо в одежде проспал 12 часов подряд. Тут всё сказалось: и ночь без сна, и убыток крови, и Лариска. Ох, как же сердце болит из-за неё!
Старуха моя всё ворчала:
— Никак натворил ты чего опять? Ох, неладное чует моё сердце!
Стал я тогда всё же в своей каморке запираться до утра, так спокойнее, а типография рано начинала работать и не поспать толком. После садика место плохое, тревожное.
И взялся я за старое, Ларочку свою стал вызывать. С одной стороны, повеселее вдвоём-то, да и ночь пролетает незаметно, а с другой, потребность у меня в женской ласке. А с третьей, самой главной, любовь к ней с новой силой вспыхнула. Как представлю, что сейчас с другим она обнимается — мне так тошно, даже жить не хочется. Хоть и давал я старухе своей обещание, да не сдержал.
Когда я Ларочку снова увидел, а несколько месяцев прошло как мы расстались, я поразился: передние зубы выбиты, на лбу шрам наискосок, шея и грудь в ожогах, ведь она не курила, девочка моя, и не ругалась, а раздеваться станет, всё стесняется, краснеет: «Не смотрите на меня, дядя Захар, не смотрите!». Деньги стыдилась брать, а что теперь? И дядей Захаром меня уже не называет, а взгляд исподлобья, как у волчонка, грубит или сядет так: руки в колени, уставится в одну точку и раскачивается из стороны в сторону, вроде как головой тронулась. Мне больно было это всё видеть, что с ней мужики сотворили! И как рука поднялась — ведь ребёнок ещё. Я с садика всегда торт покупал к её приходу, любила она сладкое, придёт, я нарежу его кусочками и сидим чай пьём. Вот и в тот раз купил круглый, с фруктовой начинкой, её любимый. Да только всё пошло как-то не так.
Начал я её стыдить, ведь горько мне видеть, как человек гибнет, мол, на работу устраивайся и всё такое. А она слушала-слушала да как схватит со стола нож, которым торт резали, и полоснула им мне по плечу. Кровь так и брызнула, я упал на пол, рану рукой зажал, а она, слышу, побежала по цехам. И где-то там в глубине стук каблучков стих.
Пролежал я так, даже и не знаю сколько, смотрю — рукав рубашки весь кровью пропитался. Тогда я взял шпагат, перетянул предплечье, чтобы кровь остановить, здоровой рукой и зубами справился и поковылял её искать. Ведь что думаю: через час-другой наборщики придут, а тут такое.
Обошёл печатный цех, переплётный, бухгалтерию, корректорскую — никого. Под станки заглянул, может, там спряталась — нету! Как сквозь землю провалилась. Ну не могла же девка так уйти, на улице мороз, а она почти раздета, вся одежда её на стуле брошена: платье, пальто, шапка вязаная, сумочка, лифчик (его я на всякий случай в карман спрятал, мало ли). Пошёл снова искать, а в глазах круги зелёные — шутка ли, столько крови потерять. Дошёл до самой последней стены в типографии, до той, которая подкоп отгораживала и что? Свет там тусклый, видно плохо, но вижу, что рядом со старым прессом есть в кладке дверь. Вот чудеса: сколько раз мимо проходил, но никогда никакой двери не видел!
Открыл её пошире, а чтобы войти, в три погибели согнуться надо. Темень, хоть глаз выколи, электричества нет, запах, то ли дохлыми крысами, то ли ещё чем.
Кричу:
— Лара, Ларочка, ты меня слышишь? Отзовись, девочка моя, я не сержусь на тебя, выходи скорей!
Ну и всё в таком духе. Тишина.
Пошёл, сходил за фонариком, вернулся и опять в этот подкоп, свечу по стенам — везде пыль, битый кирпич, гнилушки, тряпки истлевшие.
Потолок низкий, через 20 метров, поворот, я уже на коленях ползу и хриплю:
— Ларочка, где ты? Отзовись, это я, дядя Захар.
Дальше — развилка. Куда ползти, не знаю, да и силы кончаются. А тут ещё и фонарик замигал, батарейка села. Решил вернуться.
И вот что мне делать? С минуты на минуту наборщики в дверь кулаками замолотят, а Лариски нет и непонятно, в какую преисподнюю она провалилась.
Кое-как я скатал её одежду в матрас, на котором сплю, чтобы не видно было, сумочку открыл, там ключи и 50 рублей мелочью, паспорт. И тут меня повело, голова закружилась, в ушах шум, как будто молотом по наковальне бьют. Упал я возле стола, где стоял, и лежу в каком-то забытье, словно меня ватным одеялом накрыли. Слышу, как через эту вату в дверь барабанят кулаками, потом в окно постучали, кричат, матерятся, наборщики пришли, а встать, открыть им не могу, такая на меня слабость навалилась, хоть плачь.
Я вот ещё что скажу, наборщики на меня нажаловались тогда. Как же, они опоздали по моей вине с выпуском газеты. Выговор мне закатили, только мне это было всё равно, тут события похлеще развернулись. Как я домой добрёл, плохо помню, со стороны посмотреть — понятное дело, пьяный и пьяный себе идёт. А вот когда пришёл, прямо в одежде проспал 12 часов подряд. Тут всё сказалось: и ночь без сна, и убыток крови, и Лариска. Ох, как же сердце болит из-за неё!
Старуха моя всё ворчала:
— Никак натворил ты чего опять? Ох, неладное чует моё сердце!
Страница 2 из 3
