Ночью, один из промороженных ходяков Барона Самеди раскопал и перегрыз телефонный провод. Пропала единственная связь с Большой Землей, и наш лагерь окончательно затерялся в молчаливой заполярной мгле. А к утру, с бураном, они пришли. Навалились на колючую проволоку и прорвали ее, скинули часовых с вышек, и ворвались в управление лагерем.
Добавить в моё избранное
26 мин, 18 сек 5083
Барон сидел в кресле Якира за огромным чиновным столом бывшего начальника лагеря. Его длиннющий черный цилиндр, оставленный на средине столешницы, тускло отражался в темных глубинах красного дерева. Над креслом на стене новый транспарант, на котором белым по красному было написано «Конвеер будет работать».
— Виновные доставлены, — доложил Якир.
— Славно, — глаза Самеди, черные, как дырки в белом листе, сверлили. Семеныч и Горбатый, которых взяли раньше нас, стояли справа от меня со скованными как у всех за спиной руками. Цузе повис на плече Алексея Францевича.
— Что-ж, — произнес Самеди. — Я разочарован.
Да не может такого быть…
Самеди встал из кресла, откинув фалды фрака. Он, сутулясь, прошел вдоль нашего ряда, нагибаясь и заглядывая каждому в лицо. Горбатый смотрел в сторону, Семеныч обморожено скалился…
Самеди казалось, тер выпяченными лопатками потолок.
— Вор в законе, террорист, — перечислял Самеди, проходя мимо. — Военный преступник, лжеученый, браконьер, — он остановился напротив меня. — И уклонист. Теплая компания. Милая моя паства.
Он щелкнул зубами:
— Господин начальник охраны, вы-то как думаете? Улонист, это фатально?
Якир подумал и ответил:
— Кто не работает, тот не дышит, господин Барон. Я так думаю.
— Что? Серьезно? — Самеди удивленно подняв брови, провел фалангами пальцев по выступавшей из седины лысине. — Я восхищен, вашими идеалами.
— Ну, а во что верите вы? — Самеди сочувственно улыбаясь, наклонился ко мне. — Или вы теперь ни во что не верите? В вашем положении идеалы не уместны, не так ли? Я прав? Что там строительство нового прекрасного мира? К чему ложится за него костьми? Это же не ваш мир.
Он нечеловечески резко выпрямился и обратился уже ко всем:
— Вам был дан шанс стать полезными мне. Я подобрал вас, пригрел, сохранил разум. Вы предпочли честной службе раскол и междоусобную борьбу. Я закрывал глаза на ваши забавные пефомансы с листьями коки, вы сделали из этого вывод о своей безнаказанности. Я дал указания главе охраны вести себя с вами корректно и что я получил взамен? Порчу дефицитного оборудования и бессмысленную трату времени. Моего времени.
— Та ладна. Один хрен, в холодную, — буркнул Семеныч.
— А вы то чем были недовольны господин эсер? Плохо вам было в лаборатории? Или вам господин вор? Так уж скверно пришлось в мехцехе, в тепле? Растратчики стратегических ресурсов в личных целях на этой стройке не нужны.
Ни Семеныч, ни Горбатый не ответили.
Самеди ткнул меня большим пальцем в грудь:
— А вам есть, что сказать молодой человек? Или вам господин пилот? — он остановился перед Алексеем Францевичем. Цузе хрипло кашлял у него на плече. — Вот только не надо слов о людях-винтиках господин ученный, — Самеди с участием склонившись, наблюдал, как выступает алая пена на губах Цузе. — Вы давно принадлежите машине. Пусть даже и государственной…
Цузе тускло посмотрел на него, потом устало, опустил синеющие веки. Промолчал.
— А как же общественное благо, господин ученный?
Цузе, не подымая век, тяжело произнес:
— Общественное благо… непререкаемо свято… Особенно когда общество, состоит из вас одного…
Самеди помолчал, видимо ожидая продолжения, со вздохом разогнулся:
— Что ж. Все ясно. Проводите их в холодную Якир. И подыщите в следующей партии товара им замену.
— Ну что? — Якир был нехорошо весел. — Пожалуйте в гробики интелехенция…
Гробики стояли на большом круге у затянутых инеем двутавровых опор в основании конвейера. А мы стояли в гробиках, А вокруг гробиков стоял пар. В стальном гробике ни сесть, ни руки поднять. Смотришь в просверленные дырки на белый свет как в замочную скважину.
— Слышь, машинист! — крикнул из своего гробика Семеныч. — Так ты, правда, троцкист-бухаринец что-ль?
— Правда…
— Во блин, дела. Скока знаю тебя, а никогда бы не подумал. Вот так живешь-живешь, а за что ближнего захомутали и не спросишь.
— Ну, спросил? — мне трепаться с ним, было невмочь…
— Та что ты как уже не живой? Не спроси его ни о чем. Вот, вверх глянь, — вот через этот душик жестяной, закачают нам тетрадиотоксина по литру на брата, вот тада и оттянемся. А нынче гуляй, покуда при мозгах, мелюзга. Это тебе не коку укрысятничивать.
— Это кто еще укрысятничал. Сам-то ангел, понимаешь…
— Че сам-то? Базар фильтруй, не с быдлом светскую беседу ведешь.
— Господа, уж перед смертью-то оставьте эту тему.
— Не, летчик. Ты не мечтай — не помрешь. Травоядным ты станешь, — «му-у» по баронской указке мычать. Какого табора этот барон только…
— Чаго шумишь, такой большой дядка? — Ягыжен был участлив. — Страшно да?
— Тя, чурка резная, не спросил. Ты сам не больно то расслабляйся, охотник Севера…
— Виновные доставлены, — доложил Якир.
— Славно, — глаза Самеди, черные, как дырки в белом листе, сверлили. Семеныч и Горбатый, которых взяли раньше нас, стояли справа от меня со скованными как у всех за спиной руками. Цузе повис на плече Алексея Францевича.
— Что-ж, — произнес Самеди. — Я разочарован.
Да не может такого быть…
Самеди встал из кресла, откинув фалды фрака. Он, сутулясь, прошел вдоль нашего ряда, нагибаясь и заглядывая каждому в лицо. Горбатый смотрел в сторону, Семеныч обморожено скалился…
Самеди казалось, тер выпяченными лопатками потолок.
— Вор в законе, террорист, — перечислял Самеди, проходя мимо. — Военный преступник, лжеученый, браконьер, — он остановился напротив меня. — И уклонист. Теплая компания. Милая моя паства.
Он щелкнул зубами:
— Господин начальник охраны, вы-то как думаете? Улонист, это фатально?
Якир подумал и ответил:
— Кто не работает, тот не дышит, господин Барон. Я так думаю.
— Что? Серьезно? — Самеди удивленно подняв брови, провел фалангами пальцев по выступавшей из седины лысине. — Я восхищен, вашими идеалами.
— Ну, а во что верите вы? — Самеди сочувственно улыбаясь, наклонился ко мне. — Или вы теперь ни во что не верите? В вашем положении идеалы не уместны, не так ли? Я прав? Что там строительство нового прекрасного мира? К чему ложится за него костьми? Это же не ваш мир.
Он нечеловечески резко выпрямился и обратился уже ко всем:
— Вам был дан шанс стать полезными мне. Я подобрал вас, пригрел, сохранил разум. Вы предпочли честной службе раскол и междоусобную борьбу. Я закрывал глаза на ваши забавные пефомансы с листьями коки, вы сделали из этого вывод о своей безнаказанности. Я дал указания главе охраны вести себя с вами корректно и что я получил взамен? Порчу дефицитного оборудования и бессмысленную трату времени. Моего времени.
— Та ладна. Один хрен, в холодную, — буркнул Семеныч.
— А вы то чем были недовольны господин эсер? Плохо вам было в лаборатории? Или вам господин вор? Так уж скверно пришлось в мехцехе, в тепле? Растратчики стратегических ресурсов в личных целях на этой стройке не нужны.
Ни Семеныч, ни Горбатый не ответили.
Самеди ткнул меня большим пальцем в грудь:
— А вам есть, что сказать молодой человек? Или вам господин пилот? — он остановился перед Алексеем Францевичем. Цузе хрипло кашлял у него на плече. — Вот только не надо слов о людях-винтиках господин ученный, — Самеди с участием склонившись, наблюдал, как выступает алая пена на губах Цузе. — Вы давно принадлежите машине. Пусть даже и государственной…
Цузе тускло посмотрел на него, потом устало, опустил синеющие веки. Промолчал.
— А как же общественное благо, господин ученный?
Цузе, не подымая век, тяжело произнес:
— Общественное благо… непререкаемо свято… Особенно когда общество, состоит из вас одного…
Самеди помолчал, видимо ожидая продолжения, со вздохом разогнулся:
— Что ж. Все ясно. Проводите их в холодную Якир. И подыщите в следующей партии товара им замену.
— Ну что? — Якир был нехорошо весел. — Пожалуйте в гробики интелехенция…
Гробики стояли на большом круге у затянутых инеем двутавровых опор в основании конвейера. А мы стояли в гробиках, А вокруг гробиков стоял пар. В стальном гробике ни сесть, ни руки поднять. Смотришь в просверленные дырки на белый свет как в замочную скважину.
— Слышь, машинист! — крикнул из своего гробика Семеныч. — Так ты, правда, троцкист-бухаринец что-ль?
— Правда…
— Во блин, дела. Скока знаю тебя, а никогда бы не подумал. Вот так живешь-живешь, а за что ближнего захомутали и не спросишь.
— Ну, спросил? — мне трепаться с ним, было невмочь…
— Та что ты как уже не живой? Не спроси его ни о чем. Вот, вверх глянь, — вот через этот душик жестяной, закачают нам тетрадиотоксина по литру на брата, вот тада и оттянемся. А нынче гуляй, покуда при мозгах, мелюзга. Это тебе не коку укрысятничивать.
— Это кто еще укрысятничал. Сам-то ангел, понимаешь…
— Че сам-то? Базар фильтруй, не с быдлом светскую беседу ведешь.
— Господа, уж перед смертью-то оставьте эту тему.
— Не, летчик. Ты не мечтай — не помрешь. Травоядным ты станешь, — «му-у» по баронской указке мычать. Какого табора этот барон только…
— Чаго шумишь, такой большой дядка? — Ягыжен был участлив. — Страшно да?
— Тя, чурка резная, не спросил. Ты сам не больно то расслабляйся, охотник Севера…
Страница 6 из 8
