Ночью, один из промороженных ходяков Барона Самеди раскопал и перегрыз телефонный провод. Пропала единственная связь с Большой Землей, и наш лагерь окончательно затерялся в молчаливой заполярной мгле. А к утру, с бураном, они пришли. Навалились на колючую проволоку и прорвали ее, скинули часовых с вышек, и ворвались в управление лагерем.
Добавить в моё избранное
26 мин, 18 сек 5084
— Холодно уж совсем, — тихо произнес Цузе.
— Ага, процесс пошел, — Семеныч веселился. — Выйдем скоро, тихие, обмороженные и послушные. Точно Горбатый?!
Горбатый молчал.
Я, упершись лбом в стальную дверцу гробика, медленно застывал.
Застывал.
Застывал…
Стук по дверце вернул меня из холодного мрака. Якир…
— Тепло ли тебе, девица? — поинтересовался он, щелкнув ключом от гробика мне по лицу. Нет — по металлу перед лицом. — Тепло ли тебе, красная?
— Тепло, батюшка, — зло ответил за меня Семеныч. — С чем явился, отец народа?
— Да попрощаться, любезные мои. Чай, навсегда расстаемся. Скучать буду.
— Ой, будешь, — Семеныч ухмылялся.
— По тебе особенно рыжая морда, — Якир подошел к гробику с Цузе справа от меня, заглянул в отверстия. — Алоиз Менгелевич? Живы?
— … Вашими молитвами…
— А, острите. Хорошо.
Якир неожиданно для всех отпер ключом крышку гробика и за ватник извлек Цузе наружу. Цузе тут же сполз на промерзший земляной пол.
Якир вынул из нагрудного кармана зеркальце, табакерку, серебряной ложкой отмерил порошка, размолол острой ручкой и поправил дорожку.
— Ну-ка дыхните… молодца. Вот так, теперь дышите, дышите. Рано вам умирать. Вы еще пригодитесь миру. Барон вас помиловал. Сейчас отдышитесь, пойдем наверх, в тепло.
— Не может быть…
— Представьте себе.
— Не хочу…
— Чего не хотите.
— Назад… мерзко это.
— Ну, либо так, либо быдлом арифмометры крутить. Ручками, на холоде, чтоб пальцы не сразу отвалились. Вы чего хотите? Жить ведь?
— Просто жить…
— Ну, нет любезный! В наше страшное и великое время нет никого, кто мог бы просто жить. Даже Барон. А вы, тем более.
— Господи… Степан. Как ты сам-то… все это выносишь? Не тошнит?
Якир покосился на раскрытый гробик, криво улыбнулся.
— Нет. Не тошнит. Давно.
— Ты так же закончишь Степа. В гробике. Однажды.
— Однажды, это кончится. Барон обещал.
— Пока люди… будут дешевле коммутаторов, это будет продолжаться.
— Ладно, завтра за шахматами потреплемся, вставай. Идем.
— Я не пойду, Степа. По крайней мере, не с тобой.
— Господи, как с вами тяжело со всеми! Что с мозгами, что с безмозглыми!
— Нет Степа, не выйдет, не пойду…
— Это твое последнее слово? — Якир заглянул ему в лицо.
— Нет Степа… Е восемь — е девять, мое последнее слово. И в дамки…
— Чего изволите, господин Барон? — ответил Якир.
— Самеди гений, — прошептал Цузе.
— Эт точно, — Семеныч пальнул вниз по лестнице и пользуясь тем, что эсэсовцы залегли двумя площадками ниже, очистил стреляные стволы. — Гений он. Всех времен и народов.
Я подал Семенычу заряды с картечью. Он щелчком сложил стволы дробовика и сказал прицеливаясь:
— Убью суку, путь только ближе подойдет…
— Господа, давайте вверх, — Алексей Францевич вымотанный подъемом с Цузе на плечах, привалился к стенке, опираясь на тесак, отобранный в коротком бою с встреченными на выходе из «холодной» эсэсовцами.
— Не спеши, летчик. Не улетит твой цеппелин…
— Дирижабль.
— Без нас не уедут, один хрен.
— Хорошо бы, — Алексей Францевич тяжело дышал.
— А сильно ты его, — Семеныч подмигнул Цузе. — Крепко. Слово тайное знал. Так чё? Барон Якира закодировал? Не доверяет?
— Да… — Цузе слабо сплюнул кровью, та повисла у него на подбородке. — Никому…
— Миша, — сказал Алексей Францевич. — Помоги, будь добр…
— Ага…
Я подхватил Цузе под другую руку, и мы поволокли его по решетчатой лестнице вверх. Горбатый сменил впереди, высматривая дорогу. Семеныч прикрывал тыл. А Ягыжен где-то пропал, еще в самом низу. Сказал, что старуху тут не бросит, пойдет найдет, дикая голова…
Цузе шептал мне прямо в ухо, бредил:
— Самеди гений. Слышишь мальчик? Он и эта его машина для концентрации. Замечательный личный механизм противостояния враждебной Вселенной. Он первый такое придумал, он молодец — Форд просто ребенок. А уж мы какие молодцы, я и слов не подберу, мальчик. Мы ведь уже одолели этого мелкого беса, одолеем и тех, что покрупнее, тех что зовут себя богами. Пусть даже они те самые боги, создавшие нас, все равно — не ровня они нам. Мы круче. А Якира прибили зря, пригодился бы он…
С каждой новой площадки, через прутья ограждения, было видно все дальше и ничего кроме миллионов заснеженных елей до горизонта. Над нами облаком нависало брюхо дирижабля.
— Эх, красота, — Семеныч дышал полной грудью, выдыхал пар как паровоз. На последней площадке он обогнал Горбатого. А Самеди, шагнув из-за мачты радиовышки, показал Семенычу тряпичную куклу и одним движением оторвал ей голову.
— Ага, процесс пошел, — Семеныч веселился. — Выйдем скоро, тихие, обмороженные и послушные. Точно Горбатый?!
Горбатый молчал.
Я, упершись лбом в стальную дверцу гробика, медленно застывал.
Застывал.
Застывал…
Стук по дверце вернул меня из холодного мрака. Якир…
— Тепло ли тебе, девица? — поинтересовался он, щелкнув ключом от гробика мне по лицу. Нет — по металлу перед лицом. — Тепло ли тебе, красная?
— Тепло, батюшка, — зло ответил за меня Семеныч. — С чем явился, отец народа?
— Да попрощаться, любезные мои. Чай, навсегда расстаемся. Скучать буду.
— Ой, будешь, — Семеныч ухмылялся.
— По тебе особенно рыжая морда, — Якир подошел к гробику с Цузе справа от меня, заглянул в отверстия. — Алоиз Менгелевич? Живы?
— … Вашими молитвами…
— А, острите. Хорошо.
Якир неожиданно для всех отпер ключом крышку гробика и за ватник извлек Цузе наружу. Цузе тут же сполз на промерзший земляной пол.
Якир вынул из нагрудного кармана зеркальце, табакерку, серебряной ложкой отмерил порошка, размолол острой ручкой и поправил дорожку.
— Ну-ка дыхните… молодца. Вот так, теперь дышите, дышите. Рано вам умирать. Вы еще пригодитесь миру. Барон вас помиловал. Сейчас отдышитесь, пойдем наверх, в тепло.
— Не может быть…
— Представьте себе.
— Не хочу…
— Чего не хотите.
— Назад… мерзко это.
— Ну, либо так, либо быдлом арифмометры крутить. Ручками, на холоде, чтоб пальцы не сразу отвалились. Вы чего хотите? Жить ведь?
— Просто жить…
— Ну, нет любезный! В наше страшное и великое время нет никого, кто мог бы просто жить. Даже Барон. А вы, тем более.
— Господи… Степан. Как ты сам-то… все это выносишь? Не тошнит?
Якир покосился на раскрытый гробик, криво улыбнулся.
— Нет. Не тошнит. Давно.
— Ты так же закончишь Степа. В гробике. Однажды.
— Однажды, это кончится. Барон обещал.
— Пока люди… будут дешевле коммутаторов, это будет продолжаться.
— Ладно, завтра за шахматами потреплемся, вставай. Идем.
— Я не пойду, Степа. По крайней мере, не с тобой.
— Господи, как с вами тяжело со всеми! Что с мозгами, что с безмозглыми!
— Нет Степа, не выйдет, не пойду…
— Это твое последнее слово? — Якир заглянул ему в лицо.
— Нет Степа… Е восемь — е девять, мое последнее слово. И в дамки…
— Чего изволите, господин Барон? — ответил Якир.
— Самеди гений, — прошептал Цузе.
— Эт точно, — Семеныч пальнул вниз по лестнице и пользуясь тем, что эсэсовцы залегли двумя площадками ниже, очистил стреляные стволы. — Гений он. Всех времен и народов.
Я подал Семенычу заряды с картечью. Он щелчком сложил стволы дробовика и сказал прицеливаясь:
— Убью суку, путь только ближе подойдет…
— Господа, давайте вверх, — Алексей Францевич вымотанный подъемом с Цузе на плечах, привалился к стенке, опираясь на тесак, отобранный в коротком бою с встреченными на выходе из «холодной» эсэсовцами.
— Не спеши, летчик. Не улетит твой цеппелин…
— Дирижабль.
— Без нас не уедут, один хрен.
— Хорошо бы, — Алексей Францевич тяжело дышал.
— А сильно ты его, — Семеныч подмигнул Цузе. — Крепко. Слово тайное знал. Так чё? Барон Якира закодировал? Не доверяет?
— Да… — Цузе слабо сплюнул кровью, та повисла у него на подбородке. — Никому…
— Миша, — сказал Алексей Францевич. — Помоги, будь добр…
— Ага…
Я подхватил Цузе под другую руку, и мы поволокли его по решетчатой лестнице вверх. Горбатый сменил впереди, высматривая дорогу. Семеныч прикрывал тыл. А Ягыжен где-то пропал, еще в самом низу. Сказал, что старуху тут не бросит, пойдет найдет, дикая голова…
Цузе шептал мне прямо в ухо, бредил:
— Самеди гений. Слышишь мальчик? Он и эта его машина для концентрации. Замечательный личный механизм противостояния враждебной Вселенной. Он первый такое придумал, он молодец — Форд просто ребенок. А уж мы какие молодцы, я и слов не подберу, мальчик. Мы ведь уже одолели этого мелкого беса, одолеем и тех, что покрупнее, тех что зовут себя богами. Пусть даже они те самые боги, создавшие нас, все равно — не ровня они нам. Мы круче. А Якира прибили зря, пригодился бы он…
С каждой новой площадки, через прутья ограждения, было видно все дальше и ничего кроме миллионов заснеженных елей до горизонта. Над нами облаком нависало брюхо дирижабля.
— Эх, красота, — Семеныч дышал полной грудью, выдыхал пар как паровоз. На последней площадке он обогнал Горбатого. А Самеди, шагнув из-за мачты радиовышки, показал Семенычу тряпичную куклу и одним движением оторвал ей голову.
Страница 7 из 8
