Энзи Урука Гильгамеш стоял в отдалении и смотрел, как камень за камнем возвышается холм над могилой. Слуги складывали камни кругами, один над другим. Круги восходили к солнцу, поднимались вверх, подобно амулету на груди умершего.
Добавить в моё избранное
28 мин, 26 сек 10750
Человек-скорпион уста открыл и молвит,
Вещает он Гильгамешу:
«Никогда, Гильгамеш, не бывало дороги,»
Не ходил никто еще ходом горным:
На двенадцать поприщ простирается внутрь он:
Темнота густа, не видно света -
При восходе Солнца закрывают ворота,
При заходе Солнца открывают ворота,
При заходе Солнца опять закрывают ворота,
Выводят оттуда только Шамаша боги,
Опаляет живущих он сияньем, -
Ты же — как ты сможешь пройти тем ходом?
Ты войдешь и больше оттуда не выйдешь!
«О Гильгамеше, все видавшем»
Аккадский эпос…
Энзи Урука и верховный жрец Ану, поднял правую руку и посмотрел на раскрытую ладонь. Медальон, посвященный Энки, что Энкиду всегда носил на груди — это все, что осталось Гильгамешу от друга.
Уже провели погребальную церемонию, но люди медлили расходиться. Еще тихо подвывали плакальщицы, да рыдали две жены Энкиду. Гильгамеш знал наверняка, что старшая плачет искренне, а младшая напоказ и от обиды. Пока Энкиду был жив, ей доставались почести, но кто будет так же чтить и приветствовать жену героя, который умер. Все остальные в скорбном молчании стояли вокруг могилы. Но и они оглашали улицы рыданиями, пока процессия шла за стену. Энзи велел, чтоб плач по Энкиду свершал весь Урук.
Достойная награда за достойные дела — но она не выкупит умершего у царицы подземного мира. Не умерит той боли, что саднит и гложет в сердце.
Арамму подошла ближе, взяла Гильгамеша за руку. Верховная жрица, возлюбленная — раньше она могла умерить многие его печали, а иные — превратить в радости. Танец ее лечил от уныния и возвращал силы. Но ни танец, ни чудесные песни не сумели вернуть силы Энкиду, исцелить его от жестокой болезни.
Гильгамеш посмотрел на Арамму. Он знал, что в ту ночь, когда он, запершись в своих покоях, рыдал над телом Энкиду, она поднялась в храм Инанны, и совершила свой плач одна. Дорожки слез избороздили ее щеки, глаза — сеть красных прожилок. Так она пришла к Гильгамешу в полдень следующего дня. И когда он открыл дверь, Арамму стояла пошатываясь и держась за стену.
Нетвердым шагом вошла Арамму в покои, опустилась на колени у ложа ушедшего, и, приникнув к телу, лежала так неподвижно почти до заката. И Гильгамеш не сказал ей, что так же лежал, упав на мертвое тело, неподвижно, весь предыдущий день и всю ночь. Силы оставили его. Казалось, ушли вместе с душой Энкиду подземной дорогой к Эрешкигаль.
Пока Арамму сидела у тела, он опустился рядом, взяв руку Энкиду. Но перед закатом в воздухе поплыл едва заметный запах тления. Тогда Арамму поднялась и сказала:
— Завтра утром мы должны предать тело земле. Мы украсим его цветами, самыми дорогими тканями, золотом, серебром и лазуритом. Пусть город увидит его, пока тело еще хранит красоту.
— Весь Урук я заставлю оплакивать его, — сказал тогда Гильгамеш.
Он не признался ей, что не мог говорить долго и сильно, как раньше. И не знал, что будет с ним, если даже тело — последнюю память — скроет земля.
Тогда он увидел на груди Энкиду амулет.
Расходившиеся с похорон не заметили, что чем-то изменился энзи. Высокий и статный, облаченный в белые жреческие одежды, еще оставался он у могилы, когда другие уже ушли.
Ушли и жены Энкиду, увели маленьких сыновей. Остались только Арамму и девушка из младших жриц. Арамму медленно опустилась на землю у самого могильного холма, и, обняв его, запела прощальную песню. Песня взлетела, словно одинокая птица, потерявшая стаю. Крылья ее взрезали небо и разрывали сердце.
И Гильгамеш вспомнил, как льняной покров ложился на тело Энкиду. Как опускали тело в могилу вместе с подношениями и разноцветными статуями. Изваяниями богов, так и не сумевшими сохранить жизнь лучшего друга царя.
Он вспомнил и другое — всего несколько дней назад они возвращались, смеясь, радуясь победе.
— Так не должно быть, — подумал он, и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — То, что случилось — неправильно.
«И если одни боги не смогли защитить его, — возникла мысль, будто голос извне, — значит есть и те, вернут ему жизнь.»
Гильгамеш поднял глаза. С другой стороны холма стояла на коленях младшая жрица. Еще совсем юная. Ни зрелостью тела, на красотой лица, ни плавностью движений, не могла она равняться с Арамму. Но лицо ее было знакомо, и оттого вдруг ожила надежда.
Жрицу звали Нинсун — так же, как и мать Гильгамеша. И он понял, откуда знает ее — когда-то Энкиду вернул эту жрицу с путей мертвых.
Это случилось два года назад, в канун праздника полнолуния после окончания разлива Ефрата.
Нинсун тогда исполнилось четырнадцать, но ее уже посвятили в младшие жрицы, — ведь была она знатного рода и усердно училась.
Танцу и игре на флейте Нинсун посвятила всю себя. Служить Инанне она мечтала с детства, с тех пор, как в шесть лет впервые присутствовала на весенней церемонии.
Вещает он Гильгамешу:
«Никогда, Гильгамеш, не бывало дороги,»
Не ходил никто еще ходом горным:
На двенадцать поприщ простирается внутрь он:
Темнота густа, не видно света -
При восходе Солнца закрывают ворота,
При заходе Солнца открывают ворота,
При заходе Солнца опять закрывают ворота,
Выводят оттуда только Шамаша боги,
Опаляет живущих он сияньем, -
Ты же — как ты сможешь пройти тем ходом?
Ты войдешь и больше оттуда не выйдешь!
«О Гильгамеше, все видавшем»
Аккадский эпос…
Энзи Урука и верховный жрец Ану, поднял правую руку и посмотрел на раскрытую ладонь. Медальон, посвященный Энки, что Энкиду всегда носил на груди — это все, что осталось Гильгамешу от друга.
Уже провели погребальную церемонию, но люди медлили расходиться. Еще тихо подвывали плакальщицы, да рыдали две жены Энкиду. Гильгамеш знал наверняка, что старшая плачет искренне, а младшая напоказ и от обиды. Пока Энкиду был жив, ей доставались почести, но кто будет так же чтить и приветствовать жену героя, который умер. Все остальные в скорбном молчании стояли вокруг могилы. Но и они оглашали улицы рыданиями, пока процессия шла за стену. Энзи велел, чтоб плач по Энкиду свершал весь Урук.
Достойная награда за достойные дела — но она не выкупит умершего у царицы подземного мира. Не умерит той боли, что саднит и гложет в сердце.
Арамму подошла ближе, взяла Гильгамеша за руку. Верховная жрица, возлюбленная — раньше она могла умерить многие его печали, а иные — превратить в радости. Танец ее лечил от уныния и возвращал силы. Но ни танец, ни чудесные песни не сумели вернуть силы Энкиду, исцелить его от жестокой болезни.
Гильгамеш посмотрел на Арамму. Он знал, что в ту ночь, когда он, запершись в своих покоях, рыдал над телом Энкиду, она поднялась в храм Инанны, и совершила свой плач одна. Дорожки слез избороздили ее щеки, глаза — сеть красных прожилок. Так она пришла к Гильгамешу в полдень следующего дня. И когда он открыл дверь, Арамму стояла пошатываясь и держась за стену.
Нетвердым шагом вошла Арамму в покои, опустилась на колени у ложа ушедшего, и, приникнув к телу, лежала так неподвижно почти до заката. И Гильгамеш не сказал ей, что так же лежал, упав на мертвое тело, неподвижно, весь предыдущий день и всю ночь. Силы оставили его. Казалось, ушли вместе с душой Энкиду подземной дорогой к Эрешкигаль.
Пока Арамму сидела у тела, он опустился рядом, взяв руку Энкиду. Но перед закатом в воздухе поплыл едва заметный запах тления. Тогда Арамму поднялась и сказала:
— Завтра утром мы должны предать тело земле. Мы украсим его цветами, самыми дорогими тканями, золотом, серебром и лазуритом. Пусть город увидит его, пока тело еще хранит красоту.
— Весь Урук я заставлю оплакивать его, — сказал тогда Гильгамеш.
Он не признался ей, что не мог говорить долго и сильно, как раньше. И не знал, что будет с ним, если даже тело — последнюю память — скроет земля.
Тогда он увидел на груди Энкиду амулет.
Расходившиеся с похорон не заметили, что чем-то изменился энзи. Высокий и статный, облаченный в белые жреческие одежды, еще оставался он у могилы, когда другие уже ушли.
Ушли и жены Энкиду, увели маленьких сыновей. Остались только Арамму и девушка из младших жриц. Арамму медленно опустилась на землю у самого могильного холма, и, обняв его, запела прощальную песню. Песня взлетела, словно одинокая птица, потерявшая стаю. Крылья ее взрезали небо и разрывали сердце.
И Гильгамеш вспомнил, как льняной покров ложился на тело Энкиду. Как опускали тело в могилу вместе с подношениями и разноцветными статуями. Изваяниями богов, так и не сумевшими сохранить жизнь лучшего друга царя.
Он вспомнил и другое — всего несколько дней назад они возвращались, смеясь, радуясь победе.
— Так не должно быть, — подумал он, и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — То, что случилось — неправильно.
«И если одни боги не смогли защитить его, — возникла мысль, будто голос извне, — значит есть и те, вернут ему жизнь.»
Гильгамеш поднял глаза. С другой стороны холма стояла на коленях младшая жрица. Еще совсем юная. Ни зрелостью тела, на красотой лица, ни плавностью движений, не могла она равняться с Арамму. Но лицо ее было знакомо, и оттого вдруг ожила надежда.
Жрицу звали Нинсун — так же, как и мать Гильгамеша. И он понял, откуда знает ее — когда-то Энкиду вернул эту жрицу с путей мертвых.
Это случилось два года назад, в канун праздника полнолуния после окончания разлива Ефрата.
Нинсун тогда исполнилось четырнадцать, но ее уже посвятили в младшие жрицы, — ведь была она знатного рода и усердно училась.
Танцу и игре на флейте Нинсун посвятила всю себя. Служить Инанне она мечтала с детства, с тех пор, как в шесть лет впервые присутствовала на весенней церемонии.
Страница 1 из 8
