Энзи Урука Гильгамеш стоял в отдалении и смотрел, как камень за камнем возвышается холм над могилой. Слуги складывали камни кругами, один над другим. Круги восходили к солнцу, поднимались вверх, подобно амулету на груди умершего.
Добавить в моё избранное
28 мин, 26 сек 10754
В другой руке он держал чашу с пивом.
— Откуда ты знаешь? — удивился Гильгамеш, принимая чашу.
— Меня зовут Хадис, я — служитель владыки Судеб, противостоящего року. Он держит в руках все МЕ и саму судьбу. И он меняет ход ее, когда сочтет нужным.
Гильгамеш огляделся — женщина и мужчина ушли из храма. Он и танцор остались вдвоем.
Гильгамеш передал чашу жрецу:
— Вперед пусть отопьет хозяин.
— Да будет так, — певуче ответил Хадис. Он пригубил из чаши и вернул ее Гильгамешу.
Ветер дул с моря, теперь уже совсем другой — стало не так жарко. Пиво утоляло жажду, и трепещущие огни в светильниках храма согревали душу.
— Если ты хочешь есть, я дам тебе еды. Если останешься здесь — дам кров и постель. Энки говорит, что ты свершил великое для Урука и ты же смутил Его порядок.
Гильгамеш нахмурился.
— Я и мой друг, Энкиду, истребили всех демонов, забиравших кровь и жизнь людей Урука. Я не нарушил порядок, Хадис, я его восстановил.
Жрец отвернулся. Казалось, он опечалился:
— Это-то и плохо. Постой… Энкиду — ты сказал. Слуга Энки? Но как же слуга Энки стал истреблять ануннаков?
— Я ему приказал, — ответил Гильгамеш.
Жрец нравился Гильгамешу. Но слова жреца не нравились ему. Как можно добро превращать в зло, не видеть справедливости очевидного?!
— Этот человек, Энкиду… Ты здесь из-за него? — Хадис внезапно сменил тему.
Не дождавшись ответа, ушел куда-то вглубь храма. Принес кувшин, лепешки и сыр. Налил себе пиво в другую чашу. Сел на полу, напротив.
— Да, — ответил Гильгамеш, и, развязав, поставил перед Хадисом мешок, в котором было все его серебро. — Он умер. Но я слышал, что слуги хранителя судеб возвращают с путей мертвых. Я отдам тебе все это серебро и более того, Хадис, если ты вернешь мне моего слугу и названного брата.
Хадис глотнул пива. Взгляд его сделался еще печальнее.
— Я хочу тебе помочь. Энки показал, что твой слуга делал дела для него, лечил и поднимал к жизни тех, чья душа не успела отлететь. Но я не могу помочь тебе. Мне дано лишь лечить болезни и раны — но не все. Еще дано слышать ушами Энки и видеть глазами его. Давно, до меня, в этом храме служил энзи Эрумма, и его жена Аруру. Они творили великие чудеса, и ходят слухи, что умели говорить даже со слугами Эрешкигаль. Это они оживляли мертвых, лечили многое, понимали язык зверей и творили великие чудеса. Но много лет назад на город напали люди из Ларсы. Они убили Эрумму, а жену его после этого никто не видел. Даже дети, двое сыновей, которых она отправила в Урук, к своей сестре из Храма Инанны — куда-то сгинули в степи.
Он помолчал, потом вытащил из-за пояса флейту и заиграл на ней, закрыв глаза.
Гильгамеш внимал мелодии флейты, но не приходило от нее прежней легкости — только тоска. Она взвивалась вместе с голосом флейты все выше, и скоро стала столь невыносимой, что хотелось кричать.
«Перестать, Хадис», — мысленно взмолился он.
Но кто же вслух укажет жрецу, исполняющему священнодействие?
Однако, Хадис и в самом деле умолк и отложил флейту.
— Мы закончим ужин вместе. Потом я оставлю тебя тут, одного, слуга Владыки Небес. Дам тебе циновку и покрывало. Молись до середины ночи, пока Владыка не придет и не закроет глаза твои. Тогда, быть может, он расскажет тебе во сне, что делать дальше. И свое серебро положи для него, на алтарь.
После ужина Хадис ушел, оставив Гильгамеша одного.
Травы в курительных чашах догорели, и ветер, свободно залетавший в храм, уносил их запах. Стихли все звуки, кроме редких криков ночных птиц и мерного шума моря внизу. Стало пусто и ясно.
Но не одиноко.
Казалось, храм ожил. Вместо жрецов танцевали огни масляных светильников. Метались тени. И, освещенная ими, раскрашенная статуя Энки с распущенными длинными волосами словно бы смотрела на пришельца из Урука всевидящим взглядом.
Гильгамеш поклонился ей и положил серебро на алтарь.
Перед алтарем постелил циновку, принесенную Хадисом-танцором. Он знал немного гимнов Энки — сына Властителя Небес. Он читал их один за другим, а потом повторял опять. И каждый раз просил Властителя Судеб дать ответ, как вернуть Энкиду, как вновь быть с ним рядом.
Гильгамеш потерял счет времени, танцующий огонь, подобно танцу жреца, уводил прочь от мира людей. Потом энзи Урука очнулся, и ему почудилось, что близится рассвет. В тот миг будто невидимое покрывало накрыло его, окутало навалившимся сном. И Гильгамеш упал в него, как опускается утопающий в бездну Хранителя Вод.
Во сне была только чернота. Внезапно в ней вспыхнули звезды — разноцветные глаза, глядящие отовсюду. И раздался голос — повелительный, грозный, звучащий из ниоткуда:
— Энзи Урука, Гильгамеш! То, что ты ищешь, обретешь на Дильмуне.
Гильгамеш дождался, пока взойдет солнце.
— Откуда ты знаешь? — удивился Гильгамеш, принимая чашу.
— Меня зовут Хадис, я — служитель владыки Судеб, противостоящего року. Он держит в руках все МЕ и саму судьбу. И он меняет ход ее, когда сочтет нужным.
Гильгамеш огляделся — женщина и мужчина ушли из храма. Он и танцор остались вдвоем.
Гильгамеш передал чашу жрецу:
— Вперед пусть отопьет хозяин.
— Да будет так, — певуче ответил Хадис. Он пригубил из чаши и вернул ее Гильгамешу.
Ветер дул с моря, теперь уже совсем другой — стало не так жарко. Пиво утоляло жажду, и трепещущие огни в светильниках храма согревали душу.
— Если ты хочешь есть, я дам тебе еды. Если останешься здесь — дам кров и постель. Энки говорит, что ты свершил великое для Урука и ты же смутил Его порядок.
Гильгамеш нахмурился.
— Я и мой друг, Энкиду, истребили всех демонов, забиравших кровь и жизнь людей Урука. Я не нарушил порядок, Хадис, я его восстановил.
Жрец отвернулся. Казалось, он опечалился:
— Это-то и плохо. Постой… Энкиду — ты сказал. Слуга Энки? Но как же слуга Энки стал истреблять ануннаков?
— Я ему приказал, — ответил Гильгамеш.
Жрец нравился Гильгамешу. Но слова жреца не нравились ему. Как можно добро превращать в зло, не видеть справедливости очевидного?!
— Этот человек, Энкиду… Ты здесь из-за него? — Хадис внезапно сменил тему.
Не дождавшись ответа, ушел куда-то вглубь храма. Принес кувшин, лепешки и сыр. Налил себе пиво в другую чашу. Сел на полу, напротив.
— Да, — ответил Гильгамеш, и, развязав, поставил перед Хадисом мешок, в котором было все его серебро. — Он умер. Но я слышал, что слуги хранителя судеб возвращают с путей мертвых. Я отдам тебе все это серебро и более того, Хадис, если ты вернешь мне моего слугу и названного брата.
Хадис глотнул пива. Взгляд его сделался еще печальнее.
— Я хочу тебе помочь. Энки показал, что твой слуга делал дела для него, лечил и поднимал к жизни тех, чья душа не успела отлететь. Но я не могу помочь тебе. Мне дано лишь лечить болезни и раны — но не все. Еще дано слышать ушами Энки и видеть глазами его. Давно, до меня, в этом храме служил энзи Эрумма, и его жена Аруру. Они творили великие чудеса, и ходят слухи, что умели говорить даже со слугами Эрешкигаль. Это они оживляли мертвых, лечили многое, понимали язык зверей и творили великие чудеса. Но много лет назад на город напали люди из Ларсы. Они убили Эрумму, а жену его после этого никто не видел. Даже дети, двое сыновей, которых она отправила в Урук, к своей сестре из Храма Инанны — куда-то сгинули в степи.
Он помолчал, потом вытащил из-за пояса флейту и заиграл на ней, закрыв глаза.
Гильгамеш внимал мелодии флейты, но не приходило от нее прежней легкости — только тоска. Она взвивалась вместе с голосом флейты все выше, и скоро стала столь невыносимой, что хотелось кричать.
«Перестать, Хадис», — мысленно взмолился он.
Но кто же вслух укажет жрецу, исполняющему священнодействие?
Однако, Хадис и в самом деле умолк и отложил флейту.
— Мы закончим ужин вместе. Потом я оставлю тебя тут, одного, слуга Владыки Небес. Дам тебе циновку и покрывало. Молись до середины ночи, пока Владыка не придет и не закроет глаза твои. Тогда, быть может, он расскажет тебе во сне, что делать дальше. И свое серебро положи для него, на алтарь.
После ужина Хадис ушел, оставив Гильгамеша одного.
Травы в курительных чашах догорели, и ветер, свободно залетавший в храм, уносил их запах. Стихли все звуки, кроме редких криков ночных птиц и мерного шума моря внизу. Стало пусто и ясно.
Но не одиноко.
Казалось, храм ожил. Вместо жрецов танцевали огни масляных светильников. Метались тени. И, освещенная ими, раскрашенная статуя Энки с распущенными длинными волосами словно бы смотрела на пришельца из Урука всевидящим взглядом.
Гильгамеш поклонился ей и положил серебро на алтарь.
Перед алтарем постелил циновку, принесенную Хадисом-танцором. Он знал немного гимнов Энки — сына Властителя Небес. Он читал их один за другим, а потом повторял опять. И каждый раз просил Властителя Судеб дать ответ, как вернуть Энкиду, как вновь быть с ним рядом.
Гильгамеш потерял счет времени, танцующий огонь, подобно танцу жреца, уводил прочь от мира людей. Потом энзи Урука очнулся, и ему почудилось, что близится рассвет. В тот миг будто невидимое покрывало накрыло его, окутало навалившимся сном. И Гильгамеш упал в него, как опускается утопающий в бездну Хранителя Вод.
Во сне была только чернота. Внезапно в ней вспыхнули звезды — разноцветные глаза, глядящие отовсюду. И раздался голос — повелительный, грозный, звучащий из ниоткуда:
— Энзи Урука, Гильгамеш! То, что ты ищешь, обретешь на Дильмуне.
Гильгамеш дождался, пока взойдет солнце.
Страница 5 из 8
