Иногда мне кажется, что я не человек, вовсе не человек, но какое-то сложное соединение хлора. Быть может, таких не было прежде. Или, если и бывали когда-то, то после их существования они многие века, долгие десятилетия пребывали в забвении…
Добавить в моё избранное
29 мин, 29 сек 11472
Впрочем, взяв кофе, он и впрямь изрядно его посолил, после чего только стал пить.
Я от кофе отказался, выпил лишь немного воды без газа. Я всегда так делаю. С иными из газов у меня некоторое недвусмысленное избирательное сродство; всякие из них — мои свойственники, соплеменники, соотечественники, однополчане. Лишь воздуха я не люблю, наш воздух не по мне, я всегда впускаю его в кровь свою, в сердце своё с настороженностью.
Появилась Анюта.
— Кофе ей не давать! — крикнул Стовёрстов. — Доснимем — пусть хоть упьётся!
Я замер в пресловутой своей застольной позе. Заплывший Анютин глаз смотрелся теперь воплощённым укором.
— Начали, — сказал Костя.
И мы начали. Подлость свою начали, паскудство своё начали, коих я не одобрял, но более не мог и противодействовать.
— А ты всё романы пишешь, Феденька, — нагло ухмыльнулась девица. С самою предельной своей бесцеремонностью сказала она. — Как же самому не надоест-то?!
— Что, опять пуншик без спросу пила? — упрекнул я Анну Григорьевну.
— Нет, я на дворе писала, — отмахнулась Анюта.
— Врёшь, Анна! Пила, знаю, что пила. Ты, как выйдешь куда-нибудь, так непременно украдкой пуншик пьёшь.
— И не пила я, и всё равно: не твоё дело, Федя.
— Как не моё, когда я муж твой, Анна?!
— И не муж ты никакой мне, а так — старичок бесхозный!
— Совести у тебя нет, Анна, стыдно слушать мне речи твои непристойные, — говорил я.
Подле меня, совсем рядом, были черный глазок камеры и бледное Костино лицо. Я же был в испарине, я её не утирал ни рукавом, ни платком, ни салфеткою; испарина моя была крест мой, нимб мой, удел мой, предназначение моё. Ныне я — человек испарины и неблагодарности!
— Старичок! Старичок! Старичок! — несколько раз топнула ногой Анна Григорьевна.
— Садись, Аня, — сказал я. — Оставь все дела свои. Будем писать под диктовку.
— Не будем! Ничего писать не будем!
— А я тебе говорю: садись, Анна! — твёрдо говорил я.
— Никогда! Никогда!
— Садись, Анна, сейчас роман допишем, весной в Ниццу съездим.
— Ты, Федя, не в Ниццу хочешь. Ты опять в Монте-Карло собрался. Приедешь, сразу деньги продуешь — нас с детьми по миру пустишь.
— Замолчи, Анна! — сказал я.
— Не замолчу! Уйду я от тебя, Федя. Прямо вот сейчас, какая есть, голой и уйду.
— Куда ты уйдёшь? Некуда тебе идти, Анна. Всякому человеку должно быть место, куда ему пойти возможно, а тебе пойти некуда.
— Пойду! Пойду! Прямо сейчас и пойду!
— Не пойдёшь!
— Пойду! — Анюта вдруг решительно шагнула к окну, распахнула его, взобралась на подоконник и, кряхтя, как старухи столетние кряхтят, медленно полезла в окно.
— Стой! — крикнул я. — Там не дверь, там окно, — и, ухватив Анюту за ногу, стал втаскивать её обратно в дом.
— Всяк человек свободен пойти, куда глаза глядят, коли ему не хорошо где-то, — возразила, обернувшись, Анюта и с силою пнула меня ногой.
— Дверь! Дверь! Дверь! — исступлённо повторял я. — Решила уйти — уйди через дверь, Анна, не позорь меня перед миром.
— Ты ещё попомнишь у меня, Федя! — крикнула девица. — Попомнишь все недоданные мне пуншики!
Бывает ли у вас такое, что вы вдруг чувствуете чужое присутствие? Со мной вот случилось такое: я почувствовал. Я обернулся растерянно и увидел идущего по дому… волка. Тот скалил зубы и шагал настороженно. В мою сторону шагал волк. Причём здесь вообще волк?! Страшен волк, когда скалит зубы. Ничуть не похож оскал его на улыбку. Это всё были, конечно, новые Костины штучки.
— Анна! — с замирающим сердцем сказал я. — Здесь волк. Волк в нашем доме.
— Ну, уж сразу волк! — отмахнулась Анна. Или, вернее, плечами передёрнула она. — Братьев Карамазовых, Федя, было четверо: трое — люди, четвёртый — волк. Это и есть — четвёртый брат Карамазов. И зовут его как-то так на букву «вэ»: Володя, Вадик, Валерик, Витёк…
Волк вдруг застыл на месте и стал смотреть на меня угрожающе. Я снова тащил Анюту за ноги, она отбивалась с силою и с отчаяньем. Мне никак не удавалось с нею совладать.
— Через дверь, куда хочешь, иди, Анна! Через окно же не смей! — бормотал я.
— Ишь ты, муж! — крикнула она. — Пуншиков ему для жены родной жалко. А ещё за всякими там волками от жены родной прячется! Не надо, Федя, за волками от жены прятаться!
Анюта вдруг с размаха саданула меня ногою по носу. Я задохнулся. Я отлетел от окна весь в слезах, зажимая ладонью переносицу. После я опёрся о стол, силясь пережить, силясь утишить боль. Кровь стекала на мои губы, на подбородок и на одежду. Я не видел точно, зато слышал: Анюта полезла далее в окно, головою вперёд, потом потянулась руками куда-то вниз, стараясь, должно быть, дотянуться до земли, как-то так отчаянно потянулась и неловко, и разом вдруг вывалилась наружу.
Я от кофе отказался, выпил лишь немного воды без газа. Я всегда так делаю. С иными из газов у меня некоторое недвусмысленное избирательное сродство; всякие из них — мои свойственники, соплеменники, соотечественники, однополчане. Лишь воздуха я не люблю, наш воздух не по мне, я всегда впускаю его в кровь свою, в сердце своё с настороженностью.
Появилась Анюта.
— Кофе ей не давать! — крикнул Стовёрстов. — Доснимем — пусть хоть упьётся!
Я замер в пресловутой своей застольной позе. Заплывший Анютин глаз смотрелся теперь воплощённым укором.
— Начали, — сказал Костя.
И мы начали. Подлость свою начали, паскудство своё начали, коих я не одобрял, но более не мог и противодействовать.
— А ты всё романы пишешь, Феденька, — нагло ухмыльнулась девица. С самою предельной своей бесцеремонностью сказала она. — Как же самому не надоест-то?!
— Что, опять пуншик без спросу пила? — упрекнул я Анну Григорьевну.
— Нет, я на дворе писала, — отмахнулась Анюта.
— Врёшь, Анна! Пила, знаю, что пила. Ты, как выйдешь куда-нибудь, так непременно украдкой пуншик пьёшь.
— И не пила я, и всё равно: не твоё дело, Федя.
— Как не моё, когда я муж твой, Анна?!
— И не муж ты никакой мне, а так — старичок бесхозный!
— Совести у тебя нет, Анна, стыдно слушать мне речи твои непристойные, — говорил я.
Подле меня, совсем рядом, были черный глазок камеры и бледное Костино лицо. Я же был в испарине, я её не утирал ни рукавом, ни платком, ни салфеткою; испарина моя была крест мой, нимб мой, удел мой, предназначение моё. Ныне я — человек испарины и неблагодарности!
— Старичок! Старичок! Старичок! — несколько раз топнула ногой Анна Григорьевна.
— Садись, Аня, — сказал я. — Оставь все дела свои. Будем писать под диктовку.
— Не будем! Ничего писать не будем!
— А я тебе говорю: садись, Анна! — твёрдо говорил я.
— Никогда! Никогда!
— Садись, Анна, сейчас роман допишем, весной в Ниццу съездим.
— Ты, Федя, не в Ниццу хочешь. Ты опять в Монте-Карло собрался. Приедешь, сразу деньги продуешь — нас с детьми по миру пустишь.
— Замолчи, Анна! — сказал я.
— Не замолчу! Уйду я от тебя, Федя. Прямо вот сейчас, какая есть, голой и уйду.
— Куда ты уйдёшь? Некуда тебе идти, Анна. Всякому человеку должно быть место, куда ему пойти возможно, а тебе пойти некуда.
— Пойду! Пойду! Прямо сейчас и пойду!
— Не пойдёшь!
— Пойду! — Анюта вдруг решительно шагнула к окну, распахнула его, взобралась на подоконник и, кряхтя, как старухи столетние кряхтят, медленно полезла в окно.
— Стой! — крикнул я. — Там не дверь, там окно, — и, ухватив Анюту за ногу, стал втаскивать её обратно в дом.
— Всяк человек свободен пойти, куда глаза глядят, коли ему не хорошо где-то, — возразила, обернувшись, Анюта и с силою пнула меня ногой.
— Дверь! Дверь! Дверь! — исступлённо повторял я. — Решила уйти — уйди через дверь, Анна, не позорь меня перед миром.
— Ты ещё попомнишь у меня, Федя! — крикнула девица. — Попомнишь все недоданные мне пуншики!
Бывает ли у вас такое, что вы вдруг чувствуете чужое присутствие? Со мной вот случилось такое: я почувствовал. Я обернулся растерянно и увидел идущего по дому… волка. Тот скалил зубы и шагал настороженно. В мою сторону шагал волк. Причём здесь вообще волк?! Страшен волк, когда скалит зубы. Ничуть не похож оскал его на улыбку. Это всё были, конечно, новые Костины штучки.
— Анна! — с замирающим сердцем сказал я. — Здесь волк. Волк в нашем доме.
— Ну, уж сразу волк! — отмахнулась Анна. Или, вернее, плечами передёрнула она. — Братьев Карамазовых, Федя, было четверо: трое — люди, четвёртый — волк. Это и есть — четвёртый брат Карамазов. И зовут его как-то так на букву «вэ»: Володя, Вадик, Валерик, Витёк…
Волк вдруг застыл на месте и стал смотреть на меня угрожающе. Я снова тащил Анюту за ноги, она отбивалась с силою и с отчаяньем. Мне никак не удавалось с нею совладать.
— Через дверь, куда хочешь, иди, Анна! Через окно же не смей! — бормотал я.
— Ишь ты, муж! — крикнула она. — Пуншиков ему для жены родной жалко. А ещё за всякими там волками от жены родной прячется! Не надо, Федя, за волками от жены прятаться!
Анюта вдруг с размаха саданула меня ногою по носу. Я задохнулся. Я отлетел от окна весь в слезах, зажимая ладонью переносицу. После я опёрся о стол, силясь пережить, силясь утишить боль. Кровь стекала на мои губы, на подбородок и на одежду. Я не видел точно, зато слышал: Анюта полезла далее в окно, головою вперёд, потом потянулась руками куда-то вниз, стараясь, должно быть, дотянуться до земли, как-то так отчаянно потянулась и неловко, и разом вдруг вывалилась наружу.
Страница 7 из 9
