— Си-до-ров, — пробормотал особист по слогам, как считалочку…
Добавить в моё избранное
28 мин, 55 сек 4487
Из раскрытого ангара, рокоча мотором, выезжает «мессершмитт-тайфун», гудя винтом, набирает скорость, несется сквозь туман, отрывает шасси от земли.
Иванов стреляет ему в след из ТТ, солдаты бьют из автоматов.
— Вот же гадина, — плюет Тибет. — Сами ведь вывели его!
Иванов смотрит на уходящую к горизонту точку, убирает пистолет в кобуру:
— Что с Маркусом?
— Теперь он один из нас. Другого выхода не было, фрицы попытались травануть нас газом.
— Наивные… Я думал, что у него будет выбор. Тот, которого не было у меня.
— Он сам сделал выбор. Когда пополз с нами через минные поля.
— Может, оно и к лучшему.
Молчат, глядя на поднимающийся над зубчатым краем леса рассвет.
— Чертов Блютфляйшер! Жаль упустили.
— Куда он денется от нас, Снег?
Шаркая сапогами, вошла медсестра, со скрежетом поддев шпингалет, распахнула скрипучее окно, напустив в палату удушливый букет запахов… Цветущей сирени, набухших почек, бензиновой гари, сапожного дегтя, дизельных выхлопов, оружейной смазки, пропотевших гимнастерок и самокруток. И еще целое множество тонких нот, полутонов, истончающихся шлейфов, запахов весны и наступления.
Сидоров и не подозревал, что его ноздри могут воспринимать такую гамму ароматов. Пока был жив.
Медсестра подошла к койке. Она была хорошенькая, но Сидорову не нравилась. Запрещала курить, не разрешала тренироваться больше, чем по полчаса. А уж шприцом колола так, что капитан чувствовал себя горной породой под стахановским отбойником.
Ноги все еще еле слушались, сквозь прикрытые веки видно было прислоненные к спинке койки костыли.
Наверняка ведьма, подумал Сидоров про медсестру, или ворожея, или черт знает, кто еще у них есть. Мне еще столько предстоит узнать. И долго еще придется к этому привыкать. К этой новой НЕжизни.
— Кончай притворяться, капитан. Вижу, что не спишь. Ох, как маленькие прям!
— Опять зад заголять? — Сидоров открыл глаза.
— Потерпишь, пострел. Гость к тебе.
Медсестра поманила пальцем того, кто стоял у дверей.
Вошел Снег, в накинутом поверх формы белом халате, с объемистым бумажным свертком в руках.
— Даю полчаса, — с игривой строгостью погрозила пальчиком медсестра. — Больного нельзя переутомлять!
— Я прекрасно себя чувствую, — Сидоров рассматривал трещину на потолке.
— Рад это слышать, — Снег проводил взглядом уходящую медсестру, в глазах блеснули зеленые искры. — Ух! Нет, ты видел? Это просто ух! Прямо завидую тебе.
— Можешь примерить, — Сидоров указал на костыли. — Ей такие нравятся. Ни днем, ни ночью прохода не дает.
— И злой же ты человек, — Снег уселся на пустующую соседнюю койку, скрипнул пружинами. — Мы тут гостинцев тебе собрали с ребятами…
— Я не человек. Теперь… А гостинцы, к чему? Вкуса я не чувствую.
Снег пожал плечами, положил сверток на тумбочку.
— Когда меня выпустят? — спросил капитан. — Мне не говорят. Талдычат — не волнуйтесь, успокойтесь. Укольчики, сон лучшее лекарство. Тьфу! Скоро войне конец, а я тут кисну. Сделали из меня инвалида.
— Организм должен адаптироваться. У тебя с ним такая штука произошла, такая метаморфоза, что ого-го. Ему время надо. А уж этого добра-то у нас, знаешь!
— Кончай так разговаривать. Как с ребенком. Что я тебе, мальчишка что ли? Я командир Красной армии.
— Иванов велел, — развел руками Снег. — Говорит, фашистскую гидру башкой в землю вкопаем — займешься образованием нашего малыша.
— Почему ты?
— Все-таки я тебя укусил. А у нас знаешь, как? Если кого укусил, то в ученики его, или уж доедай все, что на тарелке.
— Но вы так не делаете почти никогда, запрещает этот ваш Совет, — устало кивнул Сидоров. — Я помню… Все, как у людей.
— Во всяком случае, это лучше, чем…
— Брось. Просто ворчу. Устал торчать здесь без дела. Когда, Снег?
— Что когда?
— Ну, как говорит твой Иванов, башкой в землю? Гидру?
— Скоро. Чуть-чуть осталось, Маркус. А ты поправляйся пока, адаптируйся… Ждем.
— Куда вас перебрасывают?
— Потсдам.
Сидоров заскрипел пружинами, поднялся на кровати, не обращая внимания на боль в ногах:
— Значит, действительно скоро! А я тут валяюсь развалиной…
— Зато есть время подумать, чем после войны заниматься будешь.
— Учиться, — сказал капитан. — Я быстро учусь, еще на курсах говорили. На врача пойду, глядишь, придумаю, как лечить вас от этого всего… И кончится ваша тайная жизнь.
— От смерти лекарства еще никто не придумал. — Снег встал с койки.
— Слушай, чего Иванов так обо мне печется? Будто я ему сын родной.
— Не сын, — покачал головой Снег. — Но ты сам поразмысли, неспроста же у вас в роду все Иваны…
Иванов стреляет ему в след из ТТ, солдаты бьют из автоматов.
— Вот же гадина, — плюет Тибет. — Сами ведь вывели его!
Иванов смотрит на уходящую к горизонту точку, убирает пистолет в кобуру:
— Что с Маркусом?
— Теперь он один из нас. Другого выхода не было, фрицы попытались травануть нас газом.
— Наивные… Я думал, что у него будет выбор. Тот, которого не было у меня.
— Он сам сделал выбор. Когда пополз с нами через минные поля.
— Может, оно и к лучшему.
Молчат, глядя на поднимающийся над зубчатым краем леса рассвет.
— Чертов Блютфляйшер! Жаль упустили.
— Куда он денется от нас, Снег?
Шаркая сапогами, вошла медсестра, со скрежетом поддев шпингалет, распахнула скрипучее окно, напустив в палату удушливый букет запахов… Цветущей сирени, набухших почек, бензиновой гари, сапожного дегтя, дизельных выхлопов, оружейной смазки, пропотевших гимнастерок и самокруток. И еще целое множество тонких нот, полутонов, истончающихся шлейфов, запахов весны и наступления.
Сидоров и не подозревал, что его ноздри могут воспринимать такую гамму ароматов. Пока был жив.
Медсестра подошла к койке. Она была хорошенькая, но Сидорову не нравилась. Запрещала курить, не разрешала тренироваться больше, чем по полчаса. А уж шприцом колола так, что капитан чувствовал себя горной породой под стахановским отбойником.
Ноги все еще еле слушались, сквозь прикрытые веки видно было прислоненные к спинке койки костыли.
Наверняка ведьма, подумал Сидоров про медсестру, или ворожея, или черт знает, кто еще у них есть. Мне еще столько предстоит узнать. И долго еще придется к этому привыкать. К этой новой НЕжизни.
— Кончай притворяться, капитан. Вижу, что не спишь. Ох, как маленькие прям!
— Опять зад заголять? — Сидоров открыл глаза.
— Потерпишь, пострел. Гость к тебе.
Медсестра поманила пальцем того, кто стоял у дверей.
Вошел Снег, в накинутом поверх формы белом халате, с объемистым бумажным свертком в руках.
— Даю полчаса, — с игривой строгостью погрозила пальчиком медсестра. — Больного нельзя переутомлять!
— Я прекрасно себя чувствую, — Сидоров рассматривал трещину на потолке.
— Рад это слышать, — Снег проводил взглядом уходящую медсестру, в глазах блеснули зеленые искры. — Ух! Нет, ты видел? Это просто ух! Прямо завидую тебе.
— Можешь примерить, — Сидоров указал на костыли. — Ей такие нравятся. Ни днем, ни ночью прохода не дает.
— И злой же ты человек, — Снег уселся на пустующую соседнюю койку, скрипнул пружинами. — Мы тут гостинцев тебе собрали с ребятами…
— Я не человек. Теперь… А гостинцы, к чему? Вкуса я не чувствую.
Снег пожал плечами, положил сверток на тумбочку.
— Когда меня выпустят? — спросил капитан. — Мне не говорят. Талдычат — не волнуйтесь, успокойтесь. Укольчики, сон лучшее лекарство. Тьфу! Скоро войне конец, а я тут кисну. Сделали из меня инвалида.
— Организм должен адаптироваться. У тебя с ним такая штука произошла, такая метаморфоза, что ого-го. Ему время надо. А уж этого добра-то у нас, знаешь!
— Кончай так разговаривать. Как с ребенком. Что я тебе, мальчишка что ли? Я командир Красной армии.
— Иванов велел, — развел руками Снег. — Говорит, фашистскую гидру башкой в землю вкопаем — займешься образованием нашего малыша.
— Почему ты?
— Все-таки я тебя укусил. А у нас знаешь, как? Если кого укусил, то в ученики его, или уж доедай все, что на тарелке.
— Но вы так не делаете почти никогда, запрещает этот ваш Совет, — устало кивнул Сидоров. — Я помню… Все, как у людей.
— Во всяком случае, это лучше, чем…
— Брось. Просто ворчу. Устал торчать здесь без дела. Когда, Снег?
— Что когда?
— Ну, как говорит твой Иванов, башкой в землю? Гидру?
— Скоро. Чуть-чуть осталось, Маркус. А ты поправляйся пока, адаптируйся… Ждем.
— Куда вас перебрасывают?
— Потсдам.
Сидоров заскрипел пружинами, поднялся на кровати, не обращая внимания на боль в ногах:
— Значит, действительно скоро! А я тут валяюсь развалиной…
— Зато есть время подумать, чем после войны заниматься будешь.
— Учиться, — сказал капитан. — Я быстро учусь, еще на курсах говорили. На врача пойду, глядишь, придумаю, как лечить вас от этого всего… И кончится ваша тайная жизнь.
— От смерти лекарства еще никто не придумал. — Снег встал с койки.
— Слушай, чего Иванов так обо мне печется? Будто я ему сын родной.
— Не сын, — покачал головой Снег. — Но ты сам поразмысли, неспроста же у вас в роду все Иваны…
Страница 9 из 10
